Антология русского свободного стиха

СОСТАВИТЕЛЬ МЕФИСТО (КАРЕН ДЖАНГИРОВ)



ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Данная антология - избранное из более фундаментального собрания, составляемого мною на протяжении многих лет.

Представлять читателю на страницах Форума ее полнометражную версию я не счел уместным по многим причинам, главная из которых - присутствие в ней текстов, хотя формально и относящихся к верлибру, но не являющихся поэзией ни на один процент, несмотря на то, что их авторами были классики русской литературы.

Так, в этой сокращенной версии отсутствует текст Тургенева - довольно унылое прозаическое повествование, "выложенное" стихотворением, и значит, относящееся к жанру верлибра. Исключены тексты Пастернака, Маяковского и ряда других авторов, ибо я слишком хорошо отношусь к вышеназванным поэтам, дабы выставлять их в не самом лучше виде.

Необходимо учитывать, что предлагаемые ниже тексты сделаны не профессионалами верлибра, хотя многие из них заслуженные корифеи традиционной поэзии. Это доказывает несостоятельность канонической техники стихосложения для работы с либрическим текстом.

Сравнение данной антологии с "Антологией русского верлибра" очевидно не в пользу первой, но это вполне естественно. В свое время во вступлении к "Антологии русского верлибра" я выдвинул термин - "контртрадиция", определяющий место свободного стиха в русской словесности до середины 80-х годов прошлого века, что вызвало бурное негодование со стороны носителей двух точек зрения, единственных на тот момент и диаметрально противоположных. Одни утверждали, что верлибр - десант западноевропейской культуры, другие, что это - первая стихотворная традиция. В действительности, не верлибр, а канонический стих был завезен к нам с Запада, который благодаря особенностям русского языка и пришествию Пушкина стал основным жанром русской поэзии. Что касается утверждений о том, что верлибр является первой стихотворной традицией, то они не выдерживают серьезной критики, ибо, существуя во все времена, он во все времена представлял из себя довольно хилый ручеек, журчащий с переменным успехом, а в иные периоды и вовсе пересыхающий. Так что слово традиция - слишком громкое для русского классического свободного стиха, отчего мной и был предложен термин "контррадиция". Насколько он состоятелен, читатель прекрасно убедится сам, ознакомившись с антологией. А заодно и в том, какой гигантский путь проделал русский верлибр, причем всего лишь за каких-то 10-15 лет, ибо то, что Вы прочтете ниже, несопоставимо ни по каким параметрам с разработками 80-90-х годов прошлого столетия.

Карен Джангиров          
 
 
 

ЯКОВ ПОЛОНСКИЙ

1819 - 1898

НОЧЬ В ГОРАХ ШОТЛАНДИИ

Спишь ли ты, брат мой?
Уж ночь остыла;
В холодный
Серебряный блеск
Потонули вершины
Громадных
Синеющих гор.
 
И тихо, и ясно,
И слышно, как с гулом
Катится в бездну
Оторванный камень.
И видно, как ходит
Под облаками
На отдаленном
Голом утесе
Дикий козленок.
 
Спишь ли ты, брат мой?
Гуще и гуще
Становится цвет полуночного неба,
Ярче и ярче
Горят планеты.
Грозно
Сверкает во мраке
Меч Ориона.
 
Встань, брат!
Из замка
Невидимой лютни
Воздушное пенье
Принес и унес свежий ветер.
Встань, брат!
Ответный,
Пронзительно- резкий
Звук медного рога
Трижды в горах раздавался,
И трижды
Орлы просыпались на гнездах.
 
1840 - 1845

АФАНАСИЙ ФЕТ

1820 - 1892



Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь!
Опять и опять я люблю тебя,
Тихая, теплая,
Серебром окаймленная!
Робко, свечу потушив, подхожу я к окну…
Меня не видать, зато сам я все вижу…
Дождусь, непременно дождусь:
Калитка вздрогнет, растворяясь,
Цветы, закачавшись, сильнее запахнут, и долго,
Долго при месяце будет мелькать покрывало.
 
1842

ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ

1855 - 1909

МУЗЫКА ОТДАЛЕННОЙ ШАРМАНКИ

              Посвящено Е.М.Мухиной
 
Падает снег,
Мутный и белый и долгий,
Падает снег,
Заметая дороги,
Засыпая могилы,
Падает снег…
Белые влажные звезды!
Я так люблю вас,
Тихие гостьи оврагов!
Холод и нега забвенья
Сердцу так сладки…
О, белые звезды… Зачем же,
Ветер, зачем ты свеваешь,
Жгучий, мучительный ветер,
С думы и черной и тяжкой,
Точно могильная насыпь,
Белые блески мечты?..
В поле зачем их уносишь?
 
Если б заснуть,
Но не навеки,
Если б заснуть
Так, чтобы после проснуться,
Только под небом лазурным…
Новым, счастливым, любимым…
 
26 ноября 1900

В.П.МАЗУРИН

1860? - 1927



Можно увидеть
Рожденье зари;
Можно почуять
Лунную тень
При ее появленьи;
Можно услышать
Звук песни
На пороге его колыбели, -
Но рожденье
Человека для жизни
Никому не заметно.
Какая нужна
Осторожность,
Чтоб не спугнуть
Тайну пришествия жизни
В людское сердце.



Тень - прелестнее букета:
Он - неподвижность,
Она струится…
Такова и поэзия:
Она прекраснее поэта.
 
1925

НА УЛИЦЕ

Мальчик в красной рубашке
Сует кулачонками в воздух
И вспрыгивает босыми ножками.
Он летит туда,
Где забывают радость.
Бородатый мужчина
Гладит на тротуаре кошку, -
Этот старается
Попасть туда,
Где вспоминают радость.
 
1925

ФЕДОР СОЛОГУБ

1863 - 1927



Свободный ветер давно прошумел
И промчался надо мною,
Долина моя тиха и спокойна, -
А чуткая стрела
Над гордою башнею возвышенного дома
Всё обращает свое тонкое острие
К далекой и странной области
Мечты.
Уже и самые острые,
Самые длинные
Лучи
Растаяли в мглистом безмолвии.
Туман поднимается
Над топкими берегами реки.
Усталые дети чего-то просят
И плачут.
Наступает
Моя последняя стража.
Дивный край недостижим, как прежде,
И Я, как прежде, только я.
 
19 июля 1904

ВАСИЛИЙ КАНДИНСКИЙ

1866 - 1944

ВИДЕТЬ

Синее поднялось и упало.
Острое, тонкое свистнуло и вонзилось, но не проткнуло.
Ухнуло по всем концам!
Густо - коричневое повисло будто навеки.
Будто навеки повисло.
Будто, будто, будто…
… … Будто. Шире разведи руками. Пошире, пошире.
А красным платком закрой свое лицо.
А, может быть, оно вовсе еще и не сдвинулось,
а сдвинулся только ты.
Белый скачок за белым скачком.
А за этим белым скачком еще белый скачок.
Вот нехорошо, что ты не видишь мути: в мути-то оно и есть.
Отсюда все и начинается….. Треснуло…..

КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ

1867 - 1942

РАЗЛУКА

Вдыхая морской освежительный воздух,
Качаясь на сине - зеленых волнах,
В виду берегов Скандинавии,
Я думал, мой друг, о тебе, -
О тебе,
Чей образ со мной неразлучен,
Точно так же, как час возвещающий дню
Приближение ночи
Неразлучен с красавицей неба, Вечерней Звездой, -
Как морская волна неразлучна с пугливою чайкой.
Много ярких светил в безграничном пространстве Лазури, -
Лучезарный Арктур, Береники блестящие кудри,
Орион, и созвездие Леды,
Большая Медведица,
Но среди миллионов светил
Нет светила прекрасней - Вечерней Звезды.
Много птиц, много гостий крылатых, летит через Море,
Бросив берег его, направляясь к другому,
Что вдали где-то там затерялся среди синевы и туманов, -
Но одну только белокрылую чайку
С любовью баюкает, точно в родной колыбели,
Морская волна.
Чайка взлетает к нависнувшим тучам,
Чайка умчится в далекие страны, -
Куда и зачем, вряд ли знает сама, -
Но снова, как странник,
Уставший бродить в бесприютных краях,
Прилетит она к синей родимой волне,
Прильнет к ней своей белоснежною грудью, -
И Солнце смеется, взирая на них,
И ищет им лучистые ласки.
Так и я, разлучившись с тобой,
О, мой друг бесконечно любимый,
Был сердцем с тобой неразлучен,
Я баюкал твой ласковый образ в своей трепетавшей груди,
Вдыхая морской освежительный воздух,
Качаясь на сине-зеленых волнах,
В виду берегов Скандинавии.

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

1868 - 1936



Уважаемые покупатели!
Мои книги - это сердце мое.
И вот я продаю вам его
По целковому за порцию.
 
Превосходные ценители искусства,
Совершите ваш строгий суд:
Все ли запятые на месте у меня?
Хороша ли музыка слов?
 
Предлагая вам эту забаву,
Я не имею скрытых мыслей
И не думаю о суде осла
Над соловьем, вечным пленником песни.
 
Но, когда изнемогаешь от любви
В болоте, где любить некого,
Готов спросить и ядовитую змею:
"Хорошо ли я умею петь, родная?"

ЗИНАИДА ГИППИУС

1869 - 1945

ТЕМА ДЛЯ СТИХОТВОРЕНИЯ

У меня длинное, длинное черное платье,
я сижу низко лицом к камину.
В камине в одном углу черные дрова,
меж ними чуть бродит вялое пламя.
Позади, за окном, сумерки,
весенние, снежные, розово-синие,
С края небес подымается большая луна:
ее первый взор холодит мои волосы.
Звонит колокол, тонкий, бедный, редкий,
спор идет неслышно в моем сердце:
Спорит тишина - с сомнениями,
любовь - с равнодушием…

МИХАИЛ КУЗМИН

1872 - 1936

ИЗ ЦИКЛА "АЛЕКСАНДРИЙСКИЕ ПЕСНИ"



Когда меня провели сквозь сад
через ряд комнат - направо, налево -
в квадратный покой,
где под лиловатым светом сквозь занавески
лежала
в драгоценных одеждах
с браслетами и кольцами
женщина, прекрасная как Гатор,
с подведенными глазами и черными косами -
я остановился.
И она сказала мне:
"Ну?"
а я молчал,
и она смотрела на меня улыбаясь
и бросила мне цветок из волос,
желтый.
Я поднял его и поднес к губам,
а она косясь сказала:
"ты пришел затем,
мальчик,
чтоб поцеловать цветок брошенный на пол?"
- Да, царица - промолвил я -
и весь покой огласился
звонким смехом женщины
и ее служанок;
они разом всплескивали руками,
разом смеялись,
будто систры на празднике Изиды,
враз ударяемые жрецами.



Ах, покидаю я Александрию
и долго видеть ее не буду!
Увижу Кипр, дорогой Богине,
увижу Тир, Ефес и Смирну,
увижу Афины - мечту моей юности,
Коринф и далекую Византию
и венец всех желаний,
цель всех стремлений -
увижу Рим великий! -
Все я увижу, но не тебя!
Ах покидаю я тебя, моя радость,
и долго, долго тебя не увижу!
Разную красоту я увижу,
в разные глаза насмотрюся,
разные губы целовать буду,
разным кудрям дам свои ласки,
и разные имена я шептать буду
в ожиданьи свиданий в разных рощах.
Все я увижу, но не тебя!
 
1905 - 1908

ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ

1873 - 1924

К НАРОДУ

Давно я оставил высоты,
Где я и отважные товарищи мои,
Мы строили быстрокрылый арго, -
Птицу пустынных полетов, -
Мечтая перелетать на хребте ее
Пропасть от нашего крайнего кряжа
До сапфирного мира безвестной вершины.
 
Давно я с тобой, в твоем теченьи, народ,
В твоем многошумном, многоцветном водовороте,
Но ты не узнал моего горького голоса,
Ты не признал моего близкого лика, -
В пестром плаще скомороха,
Под личиной площадного певца,
С гуслями сказителя былых времен.
 
На полях под пламенным куполом,
На улицах в ущельях стен,
Со страниц стремительной книги,
С подмостков, куда вонзаются взоры,
Я слушал твой голос, народ!
Кто мудрей? - у меня своя мудрость!
Кто венценосец? - у меня своя воля!
Кто пророк? - я не лишен благодати!
Но твой голос, народ, - вселенская власть.
Твоему желанию - лишь покоряться,
Твоему кумиру - только служить.
 
Ты дал мне, народ, мой драгоценнейший дар:
Язык, на котором слагаю я песни.
В моих стихах возвращаю твои тайны - тебе!
Граню те алмазы, что ты сохранил в своих недрах!
Освобождаю напевы, что замкнул ты в золотой скорлупе!
Я маг, вызывающий духов, тобою рожденных, нами убитых!
 
Без тебя, я - звезда без света,
Без тебя, я - творец без мира,
Буду жить, пока дышишь ты и созданный тобою язык.
Повелевай, - повинуюсь.
Повяжи меня, как слепого, - пойду,
Дай мне быть камнем в твоей праще,
Войди в меня, как в одержимого демон,
Я - уста, говори, кричи мною.
 
Псалтырь моя!
Ты должна звенеть по воле властителя!
Я разобью тебя об утес, непослушная!
Я оборву вас, струны, как паутины, непокорные!
Раскидаю колышки, как сеют зерна весной.
Наложу обет молчания, если не подчинишься, псалтырь!
Останусь столпником, посмешищем
праздных прохожих, здесь, на большом перекрестке!
 
20 - 23 июля 1905

НИКОЛАЙ РЕРИХ

1874 - 1947

ИЗ КНИГИ "ЦВЕТЫ МОРИИ"

В ТАНЦЕ

Бойтесь, когда спокойное придет
в движенье. Когда посеянные ветры
обратятся в бурю. Когда речь людей
наполнится бессмысленными словами.
Страшитесь, когда в земле кладами
захоронят люди свои богатства.
Бойтесь, когда люди сочтут
сохранными сокровища только
на теле своем. Бойтесь, когда возле
соберутся толпы. Когда забудут
о знании. И с радостью разрушат
узнанное раньше. И легко исполнят
угрозы. Когда не на чем будет
записать знание ваше. Когда листы
писаний станут непрочными,
а слова злыми. Ах, соседи мои!
Вы устроились плохо. Вы все
отменили. Никакой тайны дальше
настоящего! И с сумою несчастья
вы пошли скитаться и завоевывать
мир. Ваше безумие назвало самую
безобразную женщину - желанная!
Маленькие танцующие хитрецы!
Вы готовы утопить себя
в танце.
 
1916

НЕ СЧИТАЙ

Мальчик, значения ссоре не придавай.
Помни, большие - странные люди,
Сказав друг другу самое злое,
завтра готовы врагов друзьями назвать.
А спасителю другу послать обидное
слово. Уговори себя думать, что злоба
людей неглубока. Думай добрее
о них, но врагов и друзей
не считай!
 
1916

ТОГДА

Ошибаешься, мальчик! Зла - нет.
Зло сотворить Великий не мог.
Есть лишь несовершенство.
Но оно так же опасно, как то,
что ты злом называешь.
Князя тьмы и демонов нет,
Но каждым поступком
лжи, гнева и глупостей
создаем бесчисленных тварей,
безобразных и страшных по виду,
кровожадных и гнусных.
Они стремятся за ними,
наши творенья! Размеры
и вид их созданы нами.
Берегися рой их умножить.
Твои порожденья тобою
питаться начнут. Осторожно
к толпе прикасайся. Жить трудно,
мой мальчик, помни приказ:
жить, не бояться и верить.
Остаться свободным и сильным.
А после удастся и полюбить.
Темные твари все это очень
не любят. Сохнут и гибнут
тогда.
 
1916

ЗАХОЧЕШЬ

В знак победы, милый
мой мальчик, платье
цветное ты не надень.
Победа была, а бой будет.
Не смогут тебя победить.
Но выйдут биться с тобою.
Твою прошлую жизнь прозревая,
сколько блестящих побед
и много горестных знаков я вижу.
Но победа тебе суждена,
если победу
захочешь.
 
1917

ЕЛЕНА ГУРО

1877 - 1913

ГАЗЕТНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ.
ВЕРБЛЮЖЬЕГО ПУХА
ОСОБО ТЕПЛЫЕ ФУФАЙКИ,
КАЛЬСОНЫ, ЧУЛКИ И НАЖИВОТНИЧКИ

Это делается так: ловят в засаду молодых светлых духов, длинноватых и добрых, похожих на золотистых долговязых верблюжат, покрытых пухом святого сияния. Сгоняют их в кучу, щелкая по воздуху бичем, и нежные, добродушные создания, слишком добрые, чтобы понять, как это делают боль, толпятся, теснятся, протягивая друг через друга шеи, жмутся о грубую загородку, теряя с себя в тесноте свой нежный пух.
Этот-то пух небесных верблюжат, особо теплый весенним живописным теплом, и собирают потом с земли и ткут из него фуфайки.
- А как же бедных верблюжат так и убьют? - спросили меня с беспокойством.
- Чего их убивать, - их погоняют, погоняют, пока пух с них пообобьется, да и выпустят обратно в небо до следующего раза, а пух у них отрастает в одну минуту еще лучше прежнего.



Изгибы сосновых ветвей, - как пламя.
В вечернем небе над дюной стоят золотые знаки.



Вянут настурции на длинных жердинках.
Острой гарью пахнут торфяники.
Одиноко скитаются глубокие души.
Лето переспело от жары.
Не трогай меня своим злым током…
Меж шелестами и запахами, переспелого, вянушего лета,
Бродит задумчивый взгляд
Вопросительный и тихий.
Молодой, вечной молодостью ангелов, и мудрый.
Впитывающий опечаленно предстоящую неволю, тюрьму и чахлость
Изгнания из страны лета.

АЛЕКСЕЙ РЕМИЗОВ

1877 - 1957



Лебеди, белые лебеди!
Снова к нам, не забыли.
От вашего крика, от шелеста крыльев
земля сбрасывает белую шубу.
Помните, вы улетали и гнался за вами снежный буран.
Я провожал вас.
Лебеди, белые лебеди!
Дни проходили в молчании.
Хмурые тучи по сердцу ходили.
Лебеди, как высоко вы летите…
Если б и мне полетать!..
 
1896 - 1903

МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН

1877 - 1932



Отроком строгим бродил я
По терпким долинам
Киммерии печальной,
И дух мой незрячий
Томился
Тоскою древней земли.
В сумерках в складках
Глубоких заливов
Ждал я призыва и знака,
И раз пред рассветом,
Встречая восход Ориона,
Я понял
Ужас ослепшей планеты,
Сыновность свою и сиротство…
Бесконечная жалость и нежность
Переполняют меня.
Я безысходно люблю
Человеческое тело. Я знаю
Пламя,
Тоскующее в разделенности тел.
Я люблю держать в руках
Сухие горячие пальцы
И читать судьбу человека
По линиям вещих ладоней.
Но мне не дано радости
Замкнуться в любви к одному:
Я покидаю всех и никого не забываю.
Я никогда не нарушил того, что растет;
Не сорвал ни разу
Нераспустившегося цветка:
Я снимаю созревшие плоды,
Облегчая отягченные ветви.
А если я причинил боль,
То потому только,
Что был жалостлив в те мгновенья,
Когда надо быть жестоким,
Что не хотел заиграть до смерти тех,
Кто, прося о пощаде,
Всем сердцем молили
О гибели…
 
1911

АЛЕКСАНДР БЛОК

1880 - 1921



Улица, улица…
Тени беззвучно спешащих
Тело продать,
И забвенье купить,
И опять погрузиться
В сонное озеро города - зимнего холода…
 
Спите. Забудьте слова лучезарных.
 
О, если б не было в окнах
Светов мерцающих!
Штор и пунцовых цветочков!
Лиц, наклоненных над скудной работой!
 
Всё тихо.
Луна поднялась.
И облачных перьев ряды
Разбежались далёко.
 
Январь 1905



К вечеру вышло тихое солнце,
И ветер понес дымкой из труб.
Хорошо прислониться к дверному косяку
После ночной попойки моей.
 
Многое миновалось,
И много будет еще,
Но никогда не перестанет радоваться сердце
Тихой радостью
О том, что вы придете,
Сядете на этом старом диване
И скажете простые слова
При тихом вечернем солнце,
После моей ночной попойки.
 
Я люблю ваше тонкое имя,
Ваши руки и плечи
И черный платок.
 
Октябрь 1906 / Февраль 1907 /



Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите всё о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту -
Что же? Разве я обижу вас?
 
О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я - сочинитель,
Человек, называющий всё по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.
 
Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размыщляйте о концах и началах,
Всё же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные
Речи о земле и о небе.
 
Право, я буду рад за вас,
Так как - только влюбленный
Имеет право на звание человека.
 
6 февраля 1908



Она пришла с мороза,
Раскрасневшаяся,
Наполнила комнату
Ароматом воздуха и духов,
Звонким голосом
И совсем неуважительной к занятиям
Болтовней.
 
Она немедленно уронила на пол
Толстый том художественного журнала,
И сейчас же стало казаться,
Что в моей большой комнате
Очень мало места.
 
Всё это было немножко досадно
И довольно нелепо.
Впрочем, она захотела,
Чтобы я читал ей вслух "Макбета".
 
Едва дойдя до пузырей земли,
О которых я не могу говорить без волнения,
Я заметил, что она тоже волнуется
И внимательно смотрит в окно.
 
Оказалось, что большой пестрый кот
С трудом лепится по краю крыши,
Подстерегая целующихся голубей.
 
Я рассердился больше всего на то,
Что целовались не мы, а голуби,
И что прошли времена Паоло и Франчески.
 
6 февраля 1908

САША ЧЕРНЫЙ

1880 - 1932



Любовь должна быть счастливой -
Это право любви.
Любовь должна быть красивой -
Это мудрость любви.
Где ты видел такую любовь?
У господ писарей генерального штаба?
На эстраде, где бритый тенор,
Прижимая к манишке перчатку,
Взбивает сладкие сливки
Из любви, соловья и луны?
В лирических строчках поэтов,
Где любовь рифмуется с кровью
И почти всегда голодна?..
 
К ногам Прекрасной Любви
Кладу этот жалкий венок из полыни,
Которая сорвана мной в ее опустелых садах…
 
1913

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

1880 - 1934

ИЗ ПОЭМЫ "ХРИСТОС ВОСКРЕС"



Из раздробленного
Темени,
С переломленной
Руки -
Хлещут красными
Фонтанами
Ручьи…
 
И какое-то ужасное Оно
С мотающимися перекрученными
Руками
И неясными
Пятнами впадин
Глаз -
Стремительно
Проволокли -
Точно желтую забинтованную
Палку, -
 
Под ослепительный
Алмаз
Стоящего вдали
Автомобиля.
 
Апрель 1918

ДАВИД БУРЛЮК

1882 - 1967

НА БЕРЕГУ ОКЕАНА

Бревна,
Тащат на пристань.
На пристани вода, в ней бирюза и мрамор,
А люди черные от пыли, солнца, пота,
Как кони удила грызут,
Они грызут работу…
Работ египетских
Товар не перечислить
И голым станет череп,
И зубов не станет…
Перечить сим тенетам
Прозы сил нет.
От спины их тени на бревно.
Тащат с унылым криком.
 
Нью-Бедфорд

ВАСИЛИЙ КАМЕНСКИЙ

1884 - 1961

ТАНГО С КОРОВАМИ

                          Х.Н.Славоросову
 
Жизнь короче визга воробья.
Собака, что ли, плывет там
На льдине по весенней реке?
С оловянным веселием
Смотрим мы на судьбу.
Мы - Открыватели Стран -
Завоеватели Воздуха -
Короли апельсиновых рощ
И скотопромышленники.
Может быть, выпьем
Чарку вина
За здоровье Комет,
Истекающих бриллиантовой кровью.
Или лучше - заведем граммофон.
Ну вас - к черту -
Комолые и утюги!
Я хочу один - один плясать
Танго с коровами
И перекидывать мосты -
От слез
Бычачьей ревности
До слез
Пунцовой девушки.
 
1914

ВЕЛИМИР ХЛЕБНИКОВ

1885 - 1922

ЗВЕРИНЕЦ

                  Посвящается В.И.
 
О, Сад, Сад!
Где железо подобно отцу, напоминающему братьям, что они братья, и останавливающему кровопролитную схватку.
Где немцы ходят пить пиво.
А красотки продавать тело.
Где орлы сидят подобны вечности, означенной сегодняшним, еще лишенным вечера, днем.
Где верблюд, чей высокий горб лишен всадника, знает разгадку буддизма и затаил ужимку Китая.
Где олень лишь испуг, цветущий широким камнем.
Где наряды людей баскующие.
Где люди ходят насупившись и сумные.
А немцы цветут здоровьем.
Где черный взор лебедя, который весь подобен зиме, а черно-желтый клюв - осенней рощице, - немного осторожен и недоверчив для него самого.
Где синий красивейшина роняет долу хвост, подобный видимой с павдинского камня Сибири, когда по золоту пала и зелени леса брошена синяя сеть от облаков, и все это разнообразно оттенено от неровностей почвы.
Где у австралийских птиц хочется взять хвост и, ударяя по струнам, воспеть подвиги русских.
Где мы сжимаем руку, как если бы в ней меч, и шепчем клятву: отстоять русскую породу ценой жизни, ценой смерти, ценой всего.
Где обезьяны разнообразно злятся и выказывают разнообразные концы туловища и, кроме печальных и кротких вечно раздражены присутствием человека.
Где слоны, кривляясь, как кривляются во время землетрясения горы, просят у ребенка поесть, влагая древний смысл в правду: "Есть хоцца! Поесть бы!" - и приседают, точно просят милостыню.
Где медведи проворно влезают вверх и смотрят вниз, ожидая приказания сторожа.
Где нетопыри висят опрокинуто, подобно сердцу современного русского.
Где грудь сокола напоминает перистые тучи перед грозой.
Где низкая птица влачит за собой золотой закат со всеми углями его пожара.
Где в лице тигра, обрамленном белой бородой и с глазами пожилого мусульманина, мы чтим первого последователя пророка и читаем сущность ислама.
Где мы начинаем думать, что веры - затихающие струи волн, разбег которых - виды.
И что на свете потому так много зверей, что они умеют по-разному видеть бога.
Где звери, устав рыкать, встают и смотрят на небо.
Где живо напоминает мучения грешников тюлень, с воплем носящийся по клетке.
Где смешные рыбокрылы заботятся друг о друге с трогательностью старосветских помещиков Гоголя.
Сад, Сад, где взгляд зверя больше значит, чем груды прочтенных книг.
Сад.
Где орел жалуется на что-то, как усталый жаловаться ребенок.
Где лайка растрачивает сибирский пыл, исполняя старинный обряд родовой вражды при виде моющейся кошки.
Где козлы умоляют, продевая сквозь решетку раздвоенное копыто, и машут им, придавая глазам самодовольное или веселое выражение, получив требуемое.
Где завысокая жирафа стоит и смотрит.
Где полдневный пушечный выстрел заставляет орлов посмотреть на небо в ожидании грозы.
Где орлы падают с высоких насестов, как кумиры во время землетрясения с храмов и крыш зданий.
Где косматый, как девушка, орел смотрит на небо, потом на лапу.
Где видим дерево-зверя в лице неподвижно стоящего оленя.
Где орел сидит, повернувшись к людям шеей и смотря в стену, держа крылья странно распущенными. Не кажется ли ему, что он парит высоко над горами? Или он молится? Или ему жарко?
Где лось целует сквозь изгородь плоскорогого буйвола.
Где олени лижут холодное железо.
Где черный тюлень скачет по полу, опираясь на длинные ласты, с движениями человека, завязанного в мешок, и подобный чугунному памятнику, вдруг нашедшему в себе приступы неудержимого веселья.
Где косматовласый "Иванов" вскакивает и бьет лапой в железо, когда сторож называет его "товарищ".
Где львы дремлют, опустив лица на лапы.
Где олени неустанно стучат об решетку рогами и колотятся головой.
Где утки одной породы в сухой клетке подымают единодушный крик после короткого дождя, точно служа благодарственный - имеет ли оно ноги и клюв? - божеству молебен.
Где цесарки - иногда звонкие сударыни с оголенной и наглой шеей и пепельно-серебряным телом, обшитые заказами у той же портнихи, которая обслуживает звездные ночи.
Где в малайском медведе я отказываюсь узнать сосеверянина и вывожу на воду спрятавшегося монгола, и мне хочется отомстить ему за Порт-Артур.
Где волки выражают готовность и преданность скошенными внимательными глазами.
Где, войдя в душную обитель, в которой трудно быть долго, я осыпаем единодушным "дюрьрак!" и кожурой семян праздных попугаев, болтающих гладко.
Где толстый блестящий морж машет, как усталая красавица, скользкой черной веерообразной ногой и после падает в воду, а когда он вскатывается снова на помост, на его жирном могучем теле показывается усатая, щетинистая, с гладким лбом голова Ницше.
Где челюсть у белой высокой черноглазой ламы и у плоскорогого низкого буйвола и у прочих жвачных движется ровно направо и налево, как жизнь страны.
Где носорог носит в бело-красных глазах неугасимую ярость низверженного царя и один из всех зверей не скрывает своего презрения к людям, как к восстанию рабов. И в нем притаился Иоанн Грозный.
Где чайки с длинным клювом и холодным голубым, точно окруженным очками, оком имеют вид международных дельцов, чему мы находим подтверждение в прирожденном искусстве, с которым они подхватывают на лету брошенную тюленям еду.
Где, вспоминая, что русские величали своих искусных полководцев именем сокола, и вспоминая, что глаз казака, глубоко запавший под заломленной бровью, и этой птицы - родича царственных птиц - один и тот же, мы начинаем знать, кто были учителя русских в военном деле. О, сокола, побивающие грудью цапель! И острый протянутый кверху клюв ее! И булавка, на которую насекомых садит редко носитель чести, верности и долга!
Где красная, стоящая на лапчатых ногах утка заставляет вспомнить о черепах тех павших за родину русских, в костяках которых ее предки вили гнезда.
Где в золотистую чуприну птиц одного вида вложен огонь той силы, какая свойственна лишь давшим обет безбрачия.
Где Россия произносит имя казака, как орел клекот.
Где слоны забыли свои трубные крики и издают крик, точно жалуются на расстройство. Может быть, видя нас слишком ничтожными, они начинают находить признаком хорошего вкуса издавать ничтожные звуки? Не знаю. О, серые морщинистые горы. Покрытые лишаями и травами в ущельях!
Где в зверях погибают какие-то прекрасные возможности, как вписанное в часослов Слово о полку Игореве во время пожара Москвы.
 
Лето 1909, 1911



Бобэоби пелись губы,
Вээоми пелись взоры,
Пиээо пелись брови,
Лиэээй - пелся облик,
Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.
Так на холсте каких-то соответствий
Вне протяжения жило Лицо.
 
1908 - 1909



Я не знаю, Земля кружится или нет,
Это зависит, уложится ли в строчку слово.
Я не знаю, были ли мо/ими/ бабушкой и дедом
Обезьяны, т/ак/ к/ак/ я не знаю, хочется ли мне сладкого или кислого.
Но я знаю, что я хочу кипеть и хочу, чтобы солнце
И жилу моей руки соединила общая дрожь.
Но я хочу, чтобы луч звезды целовал луч моего глаза,
Как олень оленя /о, их прекрасные глаза!/.
Но я хочу, чтобы, когда я трепещу, общий трепет приобщился вселенной.
И я хочу верить, что есть что-то, что остается,
Когда косу любимой девушки заменить, напр/имер/, временем.
Я хочу вынести за скобки общего множителя, соединяющего меня,
Солнце, небо, жемчужную пыль.
 
1909



Когда рога оленя подымаются над зеленью,
Они кажутся засохшее дерево.
Когда сердце н/о/чери обнажено в словах,
Бают: он безумен.
 
1912

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ

1886 - 1921

ЗАНЗИБАРСКИЕ ДЕВУШКИ

Раз услышал бедный абиссинец,
Что далеко, на севере, в Каире
Занзибарские девушки пляшут
И любовь продают за деньги.
 
А ему давно надоели
Жирные женщины Габеша,
Хитрые и злые сомалийки
И грязные поденщицы Каффы.
 
И отправился бедный абиссинец
На своем единственном муле
Через горы, леса и степи
Далеко, далеко на север.
 
На него нападали воры,
Он убил четверых и скрылся,
А в густых лесах Сенаара
Слон-отшельник растоптал его мула.
 
Двадцать раз обновлялся месяц,
Пока он дошел до Каира,
И вспомнил, что у него нет денег,
И пошел назад той же дорогой.
 
1911

АЛЕКСЕЙ КРУЧЕНЫХ

1886 - 1968



Дыр бул щил
убещур
скум
вы со бу
р л эз
 
1913

ВОМБАТ

/ маленький ленивый зверек /
 
Любите ли вы улыбку ленивого Вомбата?
Пропел ацетелин
На ухо ангелу
- Она мяхче
Повязки на лбу,
Она снисходительней
Куриного пера,
Она нежнее, чем пещера
Где ходят босоногие адмиралы!..



Рыбка у зыбки таясь
Лакала из глаз ребенка
Выпученные об едки дифтерита
Прямо из карусельного кружева
Ночью выпал бордюрный мальчик
В червячью, мягкую ямку.



Живууи…
Живу у иностранцев
говорящих на среднем языке
а - ша - оАжд
сижу близ кооперативной лавки…
пропускаю запАмятью запутавшись, обед…
как больно вспоминаю
твой глаз
каждый…



По просьбе дам,
хвостом помазав губы,
я заговорил на свеже-рыбьем языке!
Оцепенели мужья все
от новых религий:
КАРУБЫ
СЕМЕЕ МИР,
БЛИЖИ МОБЕ!..
Задыхается от радости хвост рыбий.

ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ

1886 - 1939



В городе ночью
Тишина слагается
Из собачьего лая,
Запаха мокрых листьев
И далекого лязга товарных вагонов.
Поздно. Моя дочурка спит,
Положив головку на скатерть
Возле остывшего самовара.
Бедная девочка! У нее нет матери.
Пора бы взять ее на руки
И отнести в постель,
Но я не двигаюсь,
Даже не курю,
Чтобы не испортить тишину, -
А еще потому,
Что я стихотворец.
Это значит, что в сущности
У меня нет ни самовара, ни дочери,
Есть только большое недоумение,
Которое называется: "мир".
И мир отнимает у меня всё время.
 
1919

МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ

1886 - 1973

В СУМЕРКАХ

Не окончив завязавшегося разговора,
Потушив недокуренную папиросу,
Оставив недопитым стакан чаю
И блюдечко с вареньем, где купаются осы,
Ни с кем не попрощавшись, незамеченным
Встать и уйти со стеклянной веранды,
Шурша первыми опавшими листьями,
Мимо цветников, где кружат бражники,
В поле, опыленное лиловой грозой,
Исступленно зовущее воплем сверчков,
С перебоями перепелиных высвистов,
Спокойных, как колотушка ночного сторожа,
Туда, где узкой золотой полоской
Отмечено слиянье земли и неба,
И раствориться в сумерках, не услышав
Кем-то без сожаленья вскользь
Оброненное: "Его здесь больше нет…"
 
1926

ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН

1887 - 1941

ИМПРОВИЗАЦИЯ

Как смеют хоронить утром, когда на небе солнце?
Как смеют ковать цепи, когда не скован венец?
Как смеют срывать розу, когда она благоухает?
Как смеют бросать женщину, когда она полна любви?
Как смеют пить воду, когда в воде падаль?
Как смеют улыбаться, когда существует скорбь?
Как смеют надеяться, когда есть разочарованье?
Как смеют жить, когда жизни нет?!…
 
1910

АЛЕКСАНДР ШИРЯЕВЕЦ

1887 - 1924

МОЯ ПЕСЕНКА

Не пойду в Мекку -
в глазах девушек Мекка моя!
 
Не буду сидеть за священными свитками -
ласковое девичье слово мой Коран!
 
Пусть падают ниц перед Аллахом в мечетях,
я буду смотреть на зацветающий урюк!

ЭНКА

1888 - ?



Я - бездомная бродяга.
Тем лучше, тем я богаче.
Я ищу своего отца.
Океан!
Не ты ли в час творческого безумия,
В буйстве сил,
Разрывая преграды,
Подарил меня матери?
То ласковый, то бурный,
Живой и подвижный,
Умирающий и воскресающий вновь,
Дал основу моему Бытию?
Огонь!
У которого так горячи глаза,
Беспощадный в желании,
Слизывающий на своем пути
Все препятствия,
Красным языком,
Не он ли?
Я ищу свою мать.
Может быть это ночь,
С бедрами широкими как вечность,
Ласковая и теплая,
Или это тишина,
Начало и конец всего сущего,
Сильная своею слабостью,
Укротительница бурь,
Шепотом поверяющая свои тайны
Звездам?
Горит и трепещет, звенит и поет
Моя душа,
Красная кровь
Огнем разбегается по телу,
Кипит и волнуется в нем…
И я думаю,
Да,
Возможно, что это они…



Вечер…
Темнеют горы, изрезанные морщинами,
Тени с ущелий подымаются выше и выше,
С разбегу вскакивают на вершины деревьев,
С жадностью взбегают
На склоны гор,
Гонясь за каждым солнечным бликом.
Ночь.
Скоро ты будешь царицей.
Клонится голова,
Начало пути затерялось
Среди борьбы, радости и печали.
Отсюда -
Бросаю последний взгляд на мир,
На тысячи моих детей,
Ползающих, бегающих, летающих,
Ищущих в безпрестаном напряжении.
Тихо…
Спокойна и я:
Разве я не вылилась вся без остатка,
В будущее,
Прежде чем пришла смерть?

АННА АХМАТОВА

1889 - 1966



Когда человек умирает,
Изменяются его портреты.
По-другому глаза глядят, и губы
Улыбаются другой улыбкой.
Я заметила это, вернувшись
С похорон одного поэта.
И с тех пор проверяла часто,
И моя догадка подтвердилась.
 
21 мая 1940

ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ

1891 - 1967

ГОГОЛЬ

Неуклюжий иностранец,
Он сидел в кофейне "Греко".
Были ранние сумерки
Римского лета,
Ласточки реяли над серыми церквами.
Завлекла его у ног мадонны
Ангельская тягота и меч,
А потом на Пьяцца Спанья запах розы…
/Медные тритоны
Не устанут извиваться и звенеть./
 
Вспомнил он поля и ночи,
Колокольцев причитанье
И туман Невы.
 
Странный иностранец,
Он просил кого-то
/Вечер к тонкому стеклу приник/ :
"От летучих, от ползучих и от прочих
Охрани!"
Сумрак, крылья распуская,
Ласточек вспугнул.
В маленькой кофейне двое
Опечалились далекой синевой.
…И тогда припал к его губам сладчайший,
Самый хитрый, самый свой.
 
Январь 1915

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ

1891 - 1938

АРМЕНИЯ



Орущих камней государство -
Армения, Армения!
Хриплые горы к оружью зовущая -
Армения, Армения!
К трубам серебряным Азии вечно летящая -
Армения, Армения!
Солнца персидские деньги щедро раздаривающая -
Армения, Армения!



Не развалины, нет, но порубка могучего циркульного леса,
Якорные пни поваленных дубов
звериного и басенного христианства,
Рулоны каменного сукна на капителях,
как товар из языческой разграбленной лавки,
Виноградины с голубиное яйцо, завитки бараньих рогов
И нахохленные орлы с совиными крыльями,
еще не оскверненные Византией.



Холодно розе в снегу.
На Севане снег в три аршина…
Вытащил горный рыбак расписные лазурные сани.
Сытых форелей усатые морды
Несут полицейскую службу
На известковом дне.
А в Эривани и в Эчмиадзине
Весь воздух выпила огромная гора,
Ее бы приманить какой-то окариной
Иль дудкой приручить,
Чтоб таял снег во рту.
Снега, снега, снега на рисовой бумаге.
Гора плывет к губам.
Мне холодно. Я рад…



Я тебя никогда не увижу,
Близорукое армянское небо,
И уже не взгляну, прищурясь,
На дорожный шатер Арарата,
И уже никогда не раскрою
В библиотеке авторов гончарных
Прекрасной земли пустотелую книгу,
По которой учились первые люди.
 
16 октября - 5 ноября 1930



Колючая речь араратской долины,
Дикая кошка - армянская речь,
Хищный язык городов глинобитных,
Речь голодающих кирпичей.
 
А близорукое шахское небо -
Слепорожденная бирюза -
Всё не прочтет пустотелую книгу
Черной кровью запекшихся глин.
 
Октябрь 1930

МАРИНА ЦВЕТАЕВА

1892 - 1941



…Я бы хотела жить с Вами
В маленьком городе,
Где вечные сумерки
И вечные колокола.
И в маленькой деревенской гостинице -
Тонкий звон
Старинных часов - как капельки времени.
И иногда, по вечерам, из какой-нибудь мансарды -
Флейта,
И сам флейтист в окне.
И большие тюльпаны на окнах.
И, может быть, вы бы даже меня не любили…



Посреди комнаты - огромная изразцовая печка,
На каждом изразце - картинка:
Роза - сердце - корабль. -
А в единственном окне -
Снег, снег, снег.
 
Вы бы лежали - каким я вас люблю: ленивый,
Равнодушный, беспечный.
Изредка резкий треск
Спички.
Папироса горит и гаснет,
И долго-долго дрожит на ее краю
Серым коротким столбиком - пепел.
Вам даже лень его стряхивать -
И вся папироса летит в огонь.
 
10 декабря 1916

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН

1895 - 1925

СЕЛЬСКИЙ ЧАСОСЛОВ

I
 
О солнце, солнце
Золотое,
Опущенное в мир
Ведро,
Зачерпни мою душу!
Вынь из кладезя мук
Страны моей.
 
Каждый день, ухватившись
За цепь лучей твоих,
Карабкаюсь я
В небо
Каждый вечер срываюсь
И падаю
В пасть заката.
 
Тяжко и горько мне…
Кровью поют уста…
Снеги, белые снеги -
Рвут на части.
 
На кресте висит
Ее тело,
Голени дорог и холмов
Перебиты…
 
Волком воет от запада
Ветер…
Ночь, как ворон,
Точит клюв
На глаза-озера.
 
И доскою надкрестною
Прибита к горе
Заря:
 
ИСУС НАЗАРЯНИН ЦАРЬ ИУДЕЙСКИЙ

НАДЕЖДА ПАВЛОВИЧ

1895 - 1980

БОЛЬ

У сада есть яблони,
У женщины есть дети,
А у меня только песни, -
И мне больно.
 
1920

ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ

1895 - 1934

ТАНЦОВЩИЦА

Я - маленькая девушка,
Мои брови подведены,
Щеки покрыты румянами,
И ножки привязаны к высоким подставкам.
 
Ах, неужели вы не видели,
Как на лодке-цветке
Перед толстыми купцами,
Берущими жирными пальцами
Из фарфоровых чашечек рис,
Я пляшу
И играю на арфе?
 
О, Чо-Синг,
Целые дни стоишь ты
В темной лавке,
Где над входом качаются
Фонари из прозрачной бумаги,
С нарисованными тушью драконами
И голубыми цаплями,
И продаешь свертки чая,
Перевязанные голубыми лентами!
 
О, Чо-Синг,
Когда ты приходишь усталый
На мою лодку-цветок,
Ты не смотришь на розовых рыбок
На фаянсовых блюдах,
Ни на рис,
Ни на розовый, как закатное небо, чай
В дрожащих и хрупких чашечках,
Раскрашенных искусными руками предков, -
Только на меня ты смотришь,
О, Чо-Синг!

МАЛЬВИНА МАРЬЯНОВА

1896 - 1972



По ту сторону волн… Дремлют чайки.
Воды струят.
Я новая, воскресшая.
Милый призрак, где ты, с кем ты?
По ту сторону волн веду беседу со Временем.
 
1922

МИГ И ВЕЧНОСТЬ

- Я заблудилась, кому мне отдать мое сердце? -
шептала лесная девушка.
Двигался сумрак. Листья плели напевы.
Качались дремотные тайны.
Вот юноша-великан идет по тропинке.
Он поднял лесную девушку
и понес ее в долину звонкой радости.
Но сердце ее, раненное печалью, томилось по двойнику снов.
Его похитила сова.
Когда зори окутывали землю,
бросилась лесная печальница в озеро.
Сердце ее поплыло к лунному лучу.
Задумался, поник юноша-великан и шепчет:
- Странная девушка, я подарил ей миг, а ей захотелось Вечности.
 
1922

ГЕОРГИЙ ОБОЛДУЕВ

1898 - 1954

ИЗ "ПОЭТИЧЕСКОГО ОБОЗРЕНИЯ"

2
 
Будь добр, напиши, потому что
сытенькая луна, повиснув ка-
плей в море, упирается
оттуда и нехотя дрожит у
каждого под ресницей -
желтой, крутой слезой, по-
тому что запах арбуза,
доведенный до олифы,
закапывает в себя чужие
носы; потому что кислое
луковое лицо стекла в
окне перетрагивает всю
глубину за собой, наляпы-
вая перед недальним дере-
вом куски отъявленно
далекого неба, припеле-
нутого к земле слоями
облаков.
 
11
 
Ты пахнешь апельсинной цедрой, миндалем,
Летним ливнем,
Цветами картошки,
Ранним тополем, липой,
Далеким лесным пожаром,
Прососавшим утреннее купанье.
На горизонте твоего тела,
Раскинутого густой прохладной тенью по зною,
Хорошенькой щечкой весеннего огурца,
Лежат два озера, два глаза,
Два ялика в частых зарослях камыша:
Плыви в них, куда взбредится.
Тянись к ним, как "пить" после соленого,
Как цвет к свету.

КОНСТАНТИН ВАГИНОВ

1899 - 1934

ВОРОН

Прекрасен, как ворон, стою в вышине,
Выпуклы архаически очи.
Вот ветку прибило, вот труп принесло.
И снова тина и камни.
И, важно ступая, спускаюсь со скал
И в очи свой клюв погружаю.
И чудится мне, что я пью ясный сок,
Что бабочкой переливаюсь.
 
Январь 1926

ИЛЬЯ СЕЛЬВИНСКИЙ

1899 - 1968

БАНИ

Мраморные темные бани,
Похожие на мечети
С иллюминаторами в куполах.
Здесь глухо звучит голос,
Здесь гулко стукают по полу
Разбухшие от плюха и пара
Буковые бабуччи,
Тут звук отгудит не сразу,
Но вкусно так и уютно…
И в теплом пару - вечером,
Когда зажгут свечи,
Залоснятся мутным золотом
Калены в татарском солнце
Сверху широкие, снизу узкие
Варварские тела.

ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ?

В раннем детстве,
Когда я укладывал куклу спать
И накрывал ее одеяльцем,
Мне самому становилось тепло…
Не понимал я тогда,
Что это и есть любовь.

ИППОЛИТ СОКОЛОВ

1902 - 1974

ПРУД

Плоская спина отполированного пруда.
Под цирковым куполом неба солнечные лучи-акробаты.
Солнце полощет в воде свои рыжие волосы.
Пруд наряден, как на картине Клода Моне.
На берегу собрались деревья в черных фраках.
Нижние ветки опустили в воду свои павлиние хвосты -
кажется, деревья вытянули ноги, собираясь
вальсировать по паркету пруда.
В животе пруда разыгрались рыбки.
По небесному озеру плывут белые лебеди облаков.
Облака в открытом море распустили белые паруса.
 
1920

ВИКТОР МАНУЙЛОВ

1903 - 1987



По горной тропе
От зари до заката,
Счастливые, шли
И спустились к ночлегу…
К смерти вот так бы дойти.

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ

1903 - 1958

ИСКУССТВО

Дерево растет, напоминая
Естественную деревянную колонну.
От нее расходятся члены,
Одетые в круглые листья.
Собранье таких деревьев
Образует лес, дубраву.
Но определенье леса неточно,
Если указать на одно формальное строенье.
 
Толстое тело коровы,
Поставленное на четыре окончанья,
Увенчанное храмовидной головою
И двумя рогами /словно луна в первой четверти/ ,
Тоже будет непонятно,
Также будет непостижимо,
Если забудем о его значенье
На карте живущих всего мира.
 
Дом, деревянная постройка,
Составленная как кладбище деревьев,
Сложенная как шалаш из трупов,
Словно беседка из мертвецов, -
Кому он из смертных понятен,
Кому из живущих доступен,
Если забудем человека,
Кто строил его и рубил?
 
Человек, владыка планеты,
Государь деревянного леса,
Император коровьего мяса,
Саваоф двухэтажного дома, -
Он и планетою правит,
Он и леса вырубает,
Он и корову зарежет,
А вымолвить слова не может.
 
Но я, однообразный человек,
Взял в рот длинную сияющую дудку,
Дул, и, подчиненные дыханию,
Слова вылетали в мир, становясь предметами.
Корова мне кашу варила,
Дерево сказку читало,
А мертвые домики мира
Прыгали, словно живые.
 
1930

ИВАН ПУЛЬКИН

1903 - 1941



Я обошел весь лес,
Я обыскал полянки,
Любимые тобой и солнцем…
И, представь себе, я не встретил
Там ни тебя, ни солнца…
Я решил, что солнце зашло за тучу,
А ты, вероятно, дома,
Лежишь себе и читаешь
Или ждешь меня за столом…
 
Дул ветер неторопливо,
Шумели вершины сосен,
Бежала пыль по дороге,
И плыли медленно облака…
 
Дома открыты окна,
Дверь на замке беззубом,
В комнате беспорядок
И тусклая тишина.
На столе сердитые книги,
Молчаливые, как покойник,
Листочки бумаги, спички,
Недокуренная папироса
В пепельнице лежит;
В кувшине букет засохший,
В углу обожженная палка,
Похожая на собаку,
И ходит из угла в угол
Сосредоточенная печаль…
 
1937

БОРИС ПИЛЬНИК

1903 - 1984

РАЗРУШЕНИЕ ТИШИНЫ

Это было
Неожиданное пробуждение
В неестественной тишине.
Ничего.
Только капли.
Капли.
Тревожно и звонко,
неровно и звонко
Где-то падали капли,
И звон их казался тиканьем
Сошедших с ума часов,
 
Словно время
Потеряло привычную меру.
Словно время,
сокращая секунды,
удлинняя секунды,
пропуская секунды,
Разучилось вести им счет.
 
И казалось, что сердце,
Послушное ритму
Этого времени,
Не успевает сжиматься,
Пропускает какие-то такты,
Забывает стучать.
 
Это было от слабости,
от усталости,
от потери крови.
Это было - как чувство
Смерти, ставшей над изголовьем.
И спасеньем от смерти
Прогремел первый выстрел,
Разрушивший
неестественную тишину.
Там,
где-то там -
за пределом доступного мне -
Началось наступление.

АЛЕКСАНДР ВВЕДЕНСКИЙ

1904 - 1941



Я не верю в количество звезд
я верю в одну звезду



Крадется хитрый сыр

ОДА ОТВРАЩЕНИЯ

все люди лягут
вяло на правый бок

ГРЕЦКАЯ ЭЛЕГИЯ

точные свечи сияли
С Онегиным
 
вообще же это был Урал

ОЛЬГА ЧЕРЕМШАНОВА

1904 - 1970



Не смейте думать,
Что люблю, потому что
Смотрю вам в зрачки.
Зеркала нет. Я смотрю,
Чтоб поправить прическу…



Изнемогают
Хризантемы от аро-
мата скрытого…
Не так ли ты сердце от
Любви невысказанной?

ДАНИИЛ ХАРМС

1906 - 1941

ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЬ
К ИМЕНЕМ МОИМ СУЩЕСТВУЮЩЕЙ

Дочь дочери дочерей дочери Пе
дото яблоко тобой откусив тю
сооблазняя Адама горы дото тобою
любимая дочь дочерей Пе.
мать мира и мир и дитя мира су
открой духа зерна глаз
открой берегов не обернутися головой тю
открой лиственнице со престолов упадших тень
открой Ангелами поющих птиц
открой воздыхания в воздухе рассеянных ветров
низзовущих тебя призывающих тебя
любящих тебя
и в жизни желтое находящих тю.
 
Баня лицов твоих
баня лицов твоих
дото памяти открыв окно огляни расположенное поодаль
сосчитай двигающееся и неспокойное
и отложи на пальцах неподвижные те
те неподвижные дото от движения жизнь приняв
к движению рвутся и все же в покое снут
или быстрые говорят: от движения жизнь
но в покое смерть.
 
Начало и Власть поместятся в плече твоем
Начало и Власть поместятся во лбу твоем
Начало и Власть поместятся в ступне твоей
но не взять тебе в руку огонь и стрелу
но не взять тебе в руку огонь и стрелу
дото лестницы головы твоей
дочь дочери дочерей дочери Пе.
 
О фы лилия глаз моих
фе чернильница щек моих
трр ухо волос моих
радости перо отражения свет вещей моих
ключ праха и гордости текущей лонь
молчанию прибежим люди страны моей
дото миг число высота и движения конь.
 
Об вольности воспоем сестра
об вольности воспоем сестра
дочь дочери дочерей дочери Пе
именинница имени своего
ветер ног своих и пчела груди своей
сила рук своих и дыханье мое
неудобозримая глубина души моей
свет поющий в городе моем
ноги радости и лес кладбища времен тихо стоящих
храбростью в мир пришедшая и жизни свидетельница
приснись мне.
 
21 августа 1930



Я знаю, почему дороги,
отрываясь от земли,
играют с птицами,
ветхие веточки ветра
качают корзиночки, сшитые дятлами.
Дятлы бегут по стволам,
держа в руках карандашики.
Вон из дупла вылетает бутылка
и направляет свой полет к озеру,
чтоб наполниться водой, -
то-то обрадуется дуб,
когда в его середину
вставят водяное сердце.
Я проходил мимо двух голубей.
Голуби стучали крыльями,
стараясь напугать лисицу,
которая острыми лапками
ела голубиных птенчиков.
Я поднял тетрадь, открыл ее
и прочитал семнадцать слов,
сочиненных мною накануне, -
моментально голуби улетели,
лисица сделалась маленьким спичечным коробком.
А мне было чрезвычайно весело.
 
1931

СТРАШНАЯ СМЕРТЬ

Однажды один человек, чувствуя голод,
сидел за столом и ел котлеты,
А рядом стояла его супруга и все говорила
о том, что в котлетах мало свинины.
Однако он ел, и ел, и ел, и ел, и ел, покуда
не почувствовал где-то в желудке
смертельную тяжесть.
Тогда, отодвинув коварную пищу,
он задрожал и заплакал.
В кармане его золотые часы перестали тикать.
Волосы вдруг у него посветлали, взор прояснился,
Уши его упали на пол,
как осенью падают с тополя желтые
листья,
И он скоропостижно умер.
 
1935

ЛЕОНИД ЛАВРОВ

1906 - 1943

ИЗ ПОЭМЫ " ЗАПИСИ О НЕВОЗМОЖНОМ"

I
 
До свиданья, говорю я, до свиданья несовершенное.
Печаль моя умножена на запах травы
И на цвет неба, освобожденного от облаков.
Ничто не посягает на мое равновесие.
Тишайшая из тишин охватывает меня.
Успокоение мое полноценно и неприступно.
 
Еще пресмыкающееся, величаемое составом,
Разминает затекшие члены безвольно.
Его позвоночник, свинченный из вагонов,
Еще охвачен ленивым оцепененьем.
Еще притяженье цепляется за колеса.
Еще бег их сновиденчески меланхоличен,
Еще ритм их разменен на бестолочь подголосков.
 
Еще пространство медлительно как влюбленный
За одну мимолетность перед признаньем.
 
Город отламывается от нас с неохотой необходимости.
Обманчиво пряничные домики будок
Тасуются в очередь мимо окон.
Притворное равнодушие окрашивает их стекла,
В бесшумные катастрофы играет в них отраженье…
Разноглазые семафоры поджары и педантичны.
 
Телеграф растягивает струны в пространство,
Пытаясь превратить музыку в бесконечность.
Птицы пробуют играть на нем, как на арфе,
Но не существует звуков там, где звуки существованье…
И носатые водокачки плачут над паровозами
Беззвучно, как плачут лошади и собаки.
О, кирпичные вдовы всего проходящего,
Прощайте! Плачьте, если так нужно -
Пар женских слез торопит нас в невозможное!
 
Быстрей, повторяю я, быстрей, существующее!
Теперь пыль безумствует под вагонами.
Ветер журчит над окошком, как речка.
Пространство летит, застывшее в слепок,
И, приближаясь, оттаивает в детали на полсекунды.
Шелковистая девочка держится за окошко:
- Вот! Вот! - хлопочет она - башни, гуси…
И фабричные трубы вытягивают шеи,
И утки засовывают головы в лужи
За тем, чтоб не слышать грохота паровоза.
Вот! Вот! - Беспокоится девочка - мама же, мама!
Но ничего уже нету из промелькнувшего.
Зеленым транспорантом скользят поля.
Вокруг невидимой точки кружится пейзаж.
Вечер выбегает из-за пригорка внезапно
И закат отмечает суриком шероховатости.
Силуэты деревьев тлеют с изнанки.
Мошкара подвешена в воздухе за ничто.
Розовой спермой дрожат ее сгустки,
Воздушным ключом пульсирует толчея,
Восходящие токи ее рассеяны там и тут
И от этого воздух кажется вскипяченным.
 
Лиловатые сумерки хлюпают по вагону.
Контролер проходит, вымазанный закатом.
- Куда вы едете? - обращается он, кивая.
Пенснэ его дрожит семянодолями
Только что вылезшего наружу подсолнуха.
- Гм, - отвечаю я, - я не посмотрел станции на билете.
- Вы плохо шутите, - замечает кондуктор
И уходит, облепленный вечером в изваяние.
 
Электричество прыскает сверху как прачка,
Чтоб лучше разгладить у мрака все складки.
Пассажиров кажется неожиданно меньше,
Лица их незнакомы, как после маски.
Сумерки уже поселили в них молчаливость.
 
Окна отражают друг друга взаимно.
Отражения их выражены дробью в периоде.
 
- Мама! - восклицает вдруг девочка: - Мама!
Этот дядя навечно беспомнящий,
Он забыл свою станцию на билете.
О, упрекаю я свое изобретенное безразличье,
Не слишком ли вы спокойны, маэстро?
Зачем все эти опыты с неизвестным?
Зачем? Что случилось, мой торопливый мастер?
Не было ли у вас огорчений в последнее время?
Может, вам надоело коллекционировать недоступности?
Может, вы устали оспаривать невозможное?
Не отчаялись ли вы завоевывать ваши надежды?
Не были ли вы влюблены, товарищ Зиновий!?
И куда вы спешите от вычисленных очевидностей?
- Нет! Тысячу раз нет! - возражаю я беспокойству.
- Не будем ссориться из-за права упреков.
Поставим наше сегодняшнее успокоенье
Между всем, что было и что еще будет.
Поставим, как соль у добрых хозяев
Ставят между стеклами для прозрачности.
А куда? Не все ли равно, не все ли решительно,
Если мы вступили в полосу освеженья.
Если страна, распахнутая,
Объятьем
Сочна, как стручок в половине июля.
Если каждая горошина в ней полноценна,
Если даже на ветру, на ощупь
Ты всегда выберешь самую лучшую.
 
Лето 1931

ПО КРАСКАМ АВГУСТА

I
 
Август. Мой любимый и мной оставленный август.
Последний мыс лета, огибаемый солнцем.
Лиловые глыбы туч, загроможденные горизонты,
Они лежат телами чудовищных ископаемых.
Золотые корневища молний пробуравливают их мякоть.
И кажется, там, за их гранью, вырастают огненные деревья.
Август! Мною открытый и мною покинутый август!
Кузнечик, мучнистый от пыли, переползает дорогу.
И пыль, устилающая дорогу, мягка, мягка, как плющ.
И ослепительны белы плоскости цветов зонтичных -
Ладони земли опрокинуты к солнцу и небу.
Еще янтарно прозрачны гроздья рябин,
Но в их гранях все гуще запекаются отсветы солнца.
Все ниже склоняют подсолнухи медные шляпы.
Все чопорней георгины на клумбах стоят визави.
В последний раз отдаются воздушным теченьям левкои,
И, сбрасывая атласные юбки, раздеваются маки!
Август, поселяющий в каждое тело весомость, -
Уже не цветы, а плоды вздрагивают от прикосновения насекомых.
Чувства прошли через все травы, все лето,
Они отстоялись, как в чаше, и стали прозрачны.
И лишь порой где-то там, в глубине, запевает источник,
И чувственность подземным ударом срубает вдруг тело.
А вечерами все млеет. Травы изнемогают от меда.
Лесные поляны наполнены пчелиным гуденьем,
Бормотанием листьев, смутными снами деревьев,
Поляны. Зеленые, широко открытые лона…
И вдруг тело девушки, заломленное, опрокинутое назад,
В травы, в иван-да-марью, в мышиный горошек…
Горячка рук. Нарочитая грубость объятий.
Через все сновиденья природы проходят два тела.
И лишь позже, потом, просыпаются понемногу ресницы.
И вот осторожная мягкость уже затянувшейся ласки.
"Отныне ты знаешь и эти слепые широты.
И я тебя ласкаю, чтобы ты была в силах принять их".
Что снится деревьям? Восковым рябиновым гроздьям?
Облетающим макам, георгинам и тучам - что снится?!
Мы травы, мы шуршание, обморок листьев.
Мы ночная роса, мы клеверный шорох и мленье…
Август. Мною отысканный и мною брошенный август!
 
1939


© КАРЕН ДЖАНГИРОВ, 2005