Антология русского свободного стиха



ОТ СОСТАВИТЕЛЯ



Представляемая антология – далеко не первая попытка собрать в одну нишу опыты русской поэзии, выходящие за рамки ее «золотого» периода. Отсюда и название – «серебряный век». Название весьма условное, потому как хронологические рамки «серебряного века» настолько размыты, что никогда не смогут быть установлены с полной точностью. Более логичным было бы название – «пол-века русской поэзии», охватывающее период с 1890 по 1940 годы. Логичным, но не столь метафоричным и главное – не продолжающим «металлическую традицию» русской поэзии («золотой...», «серебряный...»... ?). Судя по ценности металлов, с чьей-то легкой руки обозначена нисходящая составляющая развития русской поэзии, что ни в коей мере не соответствует действительности. Так называемый «серебряный век» оставил после себя куда большее количество великолепных образцов работы со Словом. До таких строчек, как – «Февраль. Достать чернил и плакать!...», «И, как с небес добывший крови сокол, / Спускалось сердце на руку к тебе...» (Борис Пастернак), «О бабочка, о мусульманка...», «Невыразимая печаль / Открыла два огромных глаза, / Цветочная проснулась ваза / И выплеснула свой хрусталь...», (Осип Мандельштам), «А вы ноктюрн сыграть могли бы / на флейте водосточных труб...» (Владимир Маяковский), «Ночь, улица, фонаврь, аптека, / Бессмысленный и тусклый свет. / Живи еще хоть четверть века - / Всё будет так. Исхода нет...» (Александр Блок), «Крылышкуя золотописьмом / Тончайших жил...» (Велимир Хлебников), «И лучшая из змей есть все-таки змея...» (Николай Агнивцев) и многих-многих других, «золото русской поэзии» все-таки не дотягивает.


Особенность данной антологии в некотором расширении традиционных рамок «серебряного века», а также включение в нее ряда поэтов, оставшихся незамеченными по тем или иным причинам.


К издержкам антологии следует отнести то, на что обречен каждый ее составитель, которая по определению не позволяет ему жестко придерживаться собственных критериев значимости тех или иных поэтов. Антология – не «Избранное», в противном случае от «серебрянного века» осталось бы не более 20 процентов представляемых авторов, независимо от раскрученности их имен.


Антология составлена по возрастному признаку и включает в себя 202 автора, представленных 1083-мя текстами.


Карен Джангиров




антология серебрянного века


1848 – 1930



СТАРЫЙ БРОДЯГА


У меня нет поля,

Ни родных, ни хаты,

На плечах рубаха

Грязная, в заплатах;

Что гнездо воронье,

Старая шапчонка;

И зимой, и летом

Та же одежонка...

Так с сумой посконной

И котомкой сзади

Ходишь по селеньям,

Просишь Христа ради;

Просишь, и не знаешь,

Где приют найдется,

На какой сторонке

Умереть придется.

Может быть, зимою

В поле смерть застанет,

И в лицо бродяге

Только месяц взглянет;

Только белым снегом

Ветер принакроет,

Да с метелью вьюга

Жалобно повоет.




Я пою, что ляжет

В сердце и подскажет

Просто, без искусства,

Пламенное чувство.

И когда порою

Сердце мне другое

Вздохом отзовется,

То оно слезою

С песнею родною

В мире разольется.




антология серебрянного века


1855 – 1909



МУЗЫКА ОТДАЛЕННОЙ ШАРМАНКИ


Посвящено Е.М.Мухиной
 
Падает снег,
Мутный и белый и долгий,
Падает снег,
Заметая дороги,
Засыпая могилы,
Падает снег…
Белые влажные звезды!
Я так люблю вас,
Тихие гостьи оврагов!
Холод и нега забвенья
Сердцу так сладки…
О, белые звезды… Зачем же,
Ветер, зачем ты свеваешь,
Жгучий, мучительный ветер,
С думы и черной и тяжкой,
Точно могильная насыпь,
Белые блески мечты?..
В поле зачем их уносишь?
 
Если б заснуть,
Но не навеки,
Если б заснуть
Так, чтобы после проснуться,
Только под небом лазурным…
Новым, счастливым, любимым…



СРЕДИ МИРОВ


Среди миров, в мерцании светил

Одной Звезды я повторяю имя...

Не потому, чтоб я Ее любил,

А потому, что я томлюсь с другими.


И если мне сомненье тяжело,

Я у Нее одной ищу ответа,

Не потому, что от Нее светло,

А потому, что с Ней не надо света.



ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Всё это похоже на ложь, -

Так тусклы слова гробовые.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но смотрят загибы калош

С тех пор на меня, как живые.




антология серебрянного века


1855 – 1937



ВОЛНА


Нежно-бесстрастная,

Нежно-холодная,

Вечно подвластная,

Вечно свободная.


К берегу льнущая,

Томно-ревнивая,

В море бегущая,

Вольнолюбивая.


В бездне рожденная,

Смертью грозящая,

В небо влюбленная,

Тайной манящая.


Лживая, ясная,

Звучно-печальная,

Чуждо-прекрасная,

Близкая, дальная...



НОКТЮРН


Полночь бьет... Заснуть пора...

Отчего-то страшно спать.

С другом, что ли, до утра

Вслух теперь бы помечтать.


Вспомнить счастье детских лет,

Детства ясную печаль...

Ах, на свете друга нет,

И что нет его, не жаль!


Если души всех людей

Таковы, как и моя,

Не хочу иметь друзей,

Не могу быть другом я.


Никого я не люблю,

Все мне чужды, чужд я всем,

Ни о ком я не скорблю

И не радуюсь ни с кем.


Есть слова... Я все их знал.

От высоких слов не раз

Я скорбел и ликовал,

Даже слезы лил подчас.


Но устал я лепетать

Звучный лепет детских дней.

Полночь бьет... Мне страшно спать,

А не спать еще страшней...



ДВА ПУТИ


Нет двух путей добра и зла —

Есть два пути добра.

Меня свобода привела

К распутью в час утра.

И так сказала: «Две тропы,

Две правды, два добра —

Раздор и мука для толпы,

Для мудреца — игра.

То, что доныне средь людей

Грехом и злом слывет,

Есть лишь начало двух путей,

Их первый поворот.

Сулит единство бытия

Путь шумной суеты.

Другой безмолвен путь — суля

Единство пустоты.

Сулят и лгут — и к той же мгле

Приводят гробовой.

Ты — призрак Бога на земле,

Бог — призрак в небе твой.

Проклятье в том, что не дано

Единого пути.

Блаженство в том, что всё равно,

Каким путем идти.

Беспечно, как в прогулки час,

Ступай тем иль другим,

С людьми волнуясь и трудясь,

В душе невозмутим.

Их правду правдой отрицай,

Любовью жги любовь.

В душе меня лишь созерцай,

Лишь мне дары готовь.

Моей улыбкой мир согрей,

Поведай всем, о чем

С тобою первым из людей

Теперь шепчусь вдвоем.

Скажи, я светоч им зажгла,

Неведомый вчера.

Нет двух путей добра и зла,

Есть два пути добра».



ПОСВЯЩЕНИЕ


Liberta va cercando...

Чистилище. 1, 71


Я цепи старые свергаю,

Молитвы новые пою.

Тебе, далекой, гимн слагаю,

Тебя, свободную, люблю.


Ты страсть от сердца отрешила,

Твой бледный взор надежду сжег.

Ты жизнь мою опустошила,

Чтоб я постичь свободу мог.


Но впавшей в океан бездонный

Возврата нет волне ручья.

В твоих цепях освобожденный,

Я — вечно твой, а ты — ничья.




антология серебрянного века


1858 – 1915



Садик запущенный, садик заглохший;

Старенький, серенький дом;

Дворик заросший, прудок пересохший;

Ветхие службы кругом.


Несколько шатких ступеней крылечка,

Стёкла цветные в дверях;

Лавки вдоль стен, изразцовая печка

В низеньких, тёмных сенях;


В комнате стулья с обивкой сафьянной,

Образ с лампадой в углу,

Книги на полках, камин, фортепьяно,

Мягкий ковёр на полу...


В комнате этой и зиму, и лето

Столько цветов на окне...

Как мне знакомо и мило всё это,

Как это дорого мне!


Юные грёзы! Счастливые встречи

В поле и в мраке лесном...

Под вечер долгие, тихие речи

Рядом, за чайным столом...


Годы минувшие, лучшие годы,

Чуждые смут и тревог!

Ясные дни тишины и свободы!

Мирный, родной уголок!


Ныне ж одно только на сердце бремя

Незаменимых потерь...

Где это доброе старое время?

Где это счастье теперь?




Уж гасли в комнатах огни...

Благоухали розы...

Мы сели на скамью в тени

Развесистой берёзы.


Мы были молоды с тобой!

Так счастливы мы были

Нас окружавшею весной;

Так горячо любили!


Двурогий месяц наводил

На нас своё сиянье:

Я ничего не говорил,

Боясь прервать молчанье;


Безмолвно синих глаз твоих

Ты опускала взоры:

Красноречивей слов иных

Немые разговоры.


Чего не смел поверить я,

Что в сердце ты таила,

Всё это песня соловья

За нас договорила.




Нет! Мне не верится, что мы воспоминанья

О жизни в гроб с собой не унесём;

Что смерть, прервав навек и радость, и страданья,

Нас усыпит забвенья тяжким сном.


Раскрывшись где-то там, ужель ослепнут очи

И уши навсегда утратят слух?

И память о былом во тьме загробной ночи

Не сохранит освобождённый дух?


Ужели Рафаэль, на том очнувшись свете,

Сикстинскую Мадонну позабыл?

Ужели там Шекспир не помнит о Гамлете

И Моцарт Реквием свой разлюбил?


Не может быть! Нет, всё, что свято и прекрасно,

Простившись с жизнью, мы переживём

И не забудем, нет! Но чисто, но бесстрастно

Возлюбим вновь, сливаясь с Божеством!




антология серебрянного века


1858 – 1900




Хоть мы навек незримыми цепями
Прикованы к нездешним берегам,
Но и в цепях должны свершить мы сами
Тот круг, что боги очертили нам.

Все, что на волю высшую согласно,
Своею волей чуждую творит,
И под личиной вещества бесстрастной
Везде огонь божественный горит.




Бескрылый дух, землею полоненный,
Себя забывший и забытый бог...
Один лишь сон — и снова, окрыленный,
Ты мчишься ввысь от суетных тревог.

Неясный луч знакомого блистанья,
Чуть слышный отзвук песни неземной, —
И прежний мир в немеркнувшем сиянье
Встает опять пред чуткою душой.

Один лишь сон — и в тяжком пробужденьи
Ты будешь ждать с томительной тоской
Вновь отблеска нездешнего виденья,
Вновь отзвука гармонии святой.




Милый друг, иль ты не видишь,
Что все видимое нами —
Только отблеск, только тени
От незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь,
Что житейский шум трескучий —
Только отклик искаженный
Торжествующих созвучий?

Милый друг, иль ты не чуешь,
Что одно на целом свете —
Только то, что сердце к сердцу
Говорит в немом привете?




Бедный друг, истомил тебя путь,
Темен взор, и венок твой измят,
Ты войди же ко мне отдохнуть.
Потускнел, догорая, закат.

Где была и откуда идешь,
Бедный друг, не спрошу я, любя;
Только имя мое назовешь —
Молча к сердцу прижму я тебя.

Смерть и Время царят на земле, —
Ты владыками их не зови;
Все, кружась, исчезает во мгле,
Неподвижно лишь солнце любви.




антология серебрянного века


1859 – 1925



ПЕВЕЦ


Я по призванию певец

И много дивных песен знаю,

А научил меня скворец,

Когда он пел молитвы маю,


Да соловей в рассвете дня,

В ветвях курчавых старой ивы,

Привет торжественный звеня,

Будил души моей порывы,


Да придорожный лес густой;

Луга причудливым узором

Шептали внятно: «Хлопец, пой!

Игривей льется песня хором».


Небес лазурная эмаль,

Речушки рокот говорливый

Меня манили властно вдаль,

В полет за мыслью торопливой.


Я против воли забывал

Про стены шумного завода

И звонкой пчелкой улетал

На призыв ласковый природы.


Пускай меня расплата ждет,

Певцу до этого нет дела;

Когда душа его поет,

Молчи, истерзанное тело.


Ведь звуки песен для меня

Нужны, как свет и росы полю.

Они из чувства и огня

Рабу выковывают волю.



ЯЗЫЧНИЦА


Я верила ему от колыбели:

«Он добр, он добр, — мне говорила мать,

Когда меня укладывала спать,

Голодную, склонившись у постели. —


Он справедлив, голубка, и над нами

Взойдет заря и осчастливит нас...

Ты запоешь, как птичка в ранний час

Поет, резвясь, согретая лучами.


Ты расцветешь, как ландыш белоснежный,

Как василек на ниве золотой...

Болезная, с горячею слезой

Молись ему душою безмятежной».


Я верила... В нужде изнемогая,

Чуждаясь слов «зачем» и «почему»,

Несчастная, я верила ему,

Всю горечь зла в молитве забывая.


Прошла пора. Мечтам моим бесплодным —

Увы! — теперь не верю, как и снам.

Я поняла: он не поможет нам,

Рабам нужды, забитым и голодным.


Он изваян жрецом честолюбивым,

Одетый в шёлк. И, золотом залит,

Он бедняку страданием грозит,

А рай земной он отдает счастливым.


Повсюду зло... Кровь неповинных льется,

И с каждым днем мучительней, слышней,

Несется стон измученных людей,

Мольба ж к нему бесплодной остается...


Довольно лгать! Я не могу склониться

В мольбе пред тем, кто близок богачу,

А бедным чужд... Довольно! Не хочу

И не могу я более молиться!




антология серебрянного века


1860 – 1927




Можно увидеть
Рожденье зари;
Можно почуять
Лунную тень
При ее появленьи;
Можно услышать
Звук песни
На пороге его колыбели, -
Но рожденье
Человека для жизни
Никому не заметно.
Какая нужна
Осторожность,
Чтоб не спугнуть
Тайну пришествия жизни
В людское сердце.




Тень - прелестнее букета:
Он - неподвижность,
Она струится…
Такова и поэзия:
Она прекраснее поэта.



НА УЛИЦЕ

Мальчик в красной рубашке
Сует кулачонками в воздух
И вспрыгивает босыми ножками.
Он летит туда,
Где забывают радость.
Бородатый мужчина
Гладит на тротуаре кошку, -
Этот старается
Попасть туда,
Где вспоминают радость.



антология серебрянного века


1862 – 1937




Всё движется стройно: плывут облака,

Колеблется небо... Ладьёй мировою,

Как парусом белым, как лёгкой ладьёю,

Незримая правит рука...

Вселенная движется... Звёзд вереницы

Свершают намеченный Богом полёт,

И солнца, вращаясь, стремятся вперёд,

Как оси одной колесницы...

Сменяются ровно прилив и отлив,

И волны седые в бушующем море,

И ранние зори, и поздние зори,

И жатвы возделанных нив...

Один человек в бесконечной тревоге

Возводит без устали призрачный храм,

И вечно стремится к священным дарам,

И вечно стоит на пороге...




Я не могу смотреть с улыбкою презренья

На этот грешный мир, мир будничных забот,

Я сам его дитя. Как в небе звездочёт,

Ищу я на земле святого откровенья, -

И тайна бытия мучительно гнетёт

Колеблющийся ум. Смущённою душою

Я чую истину, стараюсь уловить

Неведомой рукой запутанную нить, -

Но светоч то блеснёт, то гаснет предо мною...

Зачем проходим мы ареною земною?

К чему шумливою толпой

Напрасно длим жестокий бой?..

И верить я хочу, что Вековечный Разум

Вселенной сходство дал с блистательным алмазом.

Явления на нём, как грани без числа,

В смешении добра и трепетного зла

Сливаются в одно прозрачное сиянье.

Алмазу нужен свет, - и чистое сознанье

Влечёт мою мечту к престолу Божества...

И, мнится, самый грех и самое страданье -

Всего лишь грани вещества.




Я верю в тайны сновидений,

В мои пророческие сны...

Лучи высоких вдохновений

Так ясно в них отражены!

Когда сомненье не связует

Полёта творческой мечты,

Душа свободная рисует

Свободно облик красоты.

Мне в грёзах истина сияет

И путь к Создателю открыт,

И кто-то разум вдохновляет,

И кто-то сердцу говорит...

Проснусь, грустя, - и сам не знаю,

Тогда ли глубже я живу,

Когда я сон переживаю

Иль верю грёзам наяву...




Чей разум, звёзды, вас возвысил,

Нетленным пламенем зажёг?

Кто превозмог пределы чисел,

Пространства мнимость превозмог?

Пушинки огненного снега,

Кружат и вихрятся миры,

Пути их горнего пробега -

Чертёж неведомой игры.

И что я сам: моё сознанье,

Мои стремленья, мой восторг?

Кто распахнул мне мирозданье,

Из довремённости исторг?

Моя ли грёза - эти краски,

Живые грани и черты,

Иль сам я призрак чьей-то сказки,

Виденье призрачной мечты?



СЛЕПЦЫ


Слепцы глядят на Божий свет

Сквозь мрак своих очей,

В их величавом мире нет

Ни красок, ни лучей.

Как ночь, таинственны их дни

И призрачны, как сны,

И вещей бездною они

Всегда окружены.

Лицом к лицу с предвечной тьмой,

Они не сводят глаз

С неотвратимости немой,

Невидимой для нас.

Так, странник чуждый и слепой,

Средь пёстрой суеты,

Иду окольною тропой,

Влюблён в мои мечты.

Стихией мысли увлечён

В мир призрачных задач,

Гляжу на жизненный мой сон

И зорок, и незряч.

В ночи предчувствуя зарю

И рассветая в ней,

Я в душу вечности смотрю

Сквозь мрак души моей.




антология серебрянного века


1862 – 1911




Блуждая в мире лжи и прозы,

Люблю я тайны божества:

И гармонические грезы,

И музыкальные слова.


Люблю, устав от дум заботы,

От пыток будничных минут,

Уйти в лазоревые гроты

Моих фантазий и причуд.


Там все, как в юности, беспечно,

Там все готово для меня —

Заря, не гаснущая вечно,

И зной тропического дня.


Так, после битв, исполнен дремы,

С улыбкой счастья на устах,

В благоуханные гаремы

Идет усталый падишах.



СТАНСЫ


И наши дни когда-нибудь века

Страницами истории закроют.

А что в них есть? Бессилье и тоска.

Не ведают, что рушат и что строят!


Слепая страсть, волнуяся, живет,

А мысль — в тиши лениво прозябает.

И все мы ждем от будничных забот,

Чего-то ждем... Чего? Никто не знает!


А дни идут... На мертвое «вчера»

Воскресшее «сегодня» так похоже!

И те же сны, и тех же чувств игра,

И те же мы, и солнце в небе то же!..



У ПЕЧКИ


На огонь смотрю я в печку:

Золотые города,

Мост чрез огненную речку —

Исчезают без следа.


И на месте ярко-алых,

Золоченых теремов —

Лес из пламенных кораллов

Блещет искрами стволов.


Чудный лес недолог, скоро

Распадется он во прах,

И откроется для взора

Степь в рассыпчатых огнях.


Но и пурпур степи знойной

Догорит и отцветет.

Мрак угрюмый и спокойный

Своды печки обовьет.


Как в пустом, забытом доме,

В дымном царстве душной мглы

Ничего не станет, кроме

Угля, пепла и золы...



ПРИЗРАК


Как сторож чуткий и бессменный

Во мраке ночи, в блеске дня,—

Какой-то призрак неизменный

Везде преследует меня.


Следит ревнивыми очами

В святом затишье, в шуме гроз

И беспокойными речами

Перебивает шепот грез.


Иль вслед беззвучною стопою

Бредет остывшим мертвецом

И машет ризой гробовою

Над разгоревшимся лицом.


Иль, грустью душу наполняя,

Молящим голосом зовет

Под сень неведомого края,

В иную жизнь, в иной народ.


Ищу ли в жизни наслаждений,

Бегу ль в святилище мечты —

Все тот же облик бледной тени.

Все те же смутные черты.


Кто ты, мой друг, мой гость незваный,—

Жилец эфира иль земли?

От духа горного созданный

Иль зародившийся в пыли?


Куда влечешь ты: к жизни стройной

Или в мятущийся хаос?

И что ты хочешь, беспокойный,—

Молитв, проклятий или слез?!




антология серебрянного века


1863 – 1927




Не трогай в темноте
Того, что незнакомо,
Быть может, это - те,
Кому привольно дома.

Кто с ними был хоть раз,
Тот их не станет трогать.
Сверкнет зеленый глаз,
Царапнет быстрый ноготь,-

Прикинется котом
Испуганная нежить.
А что она потом
Затеет? мучить? нежить?

Куда ты ни пойдешь,
Возникнут пусторосли.
Измаешься, заснешь.
Но что же будет после?

Прозрачною щекой
Прильнет к тебе сожитель.
Он серою тоской
Твою затмит обитель.

И будет жуткий страх -
Так близко, так знакомо -
Стоять во всех углах
Тоскующего дома.




Не думай, что это березы,
Что это холодные скалы.
Всё это - порочные души.

Печальны и смутны их думы,
И тягостна им неподвижность,-
И нам они чужды навеки;
И люди вовек не узнают
Заклятой и страшной их тайны.

И мудрому только провидцу
Открыто их темное горе
И тайна их скованной жизни.




Огни далекие багровы.
Под сизой тучею суровы,
Тоскою веют небеса,
И лишь у западного края
Встает, янтарно догорая,
Зари осенней полоса.

Спиной горбатой в окна лезет
Ночная мгла, и мутно грезит
Об отдыхе и тишине,
И отблески зари усталой,
Пред ней попятившися, вялой
Походкой подошли к стене.

Ну что ж! Непрошеную гостью
С ее тоскующею злостью
Не лучше ль попросту прогнать?
Задвинув завесы, не кстати ль
Вдруг повернуть мне выключатель
И день искусственный начать?



ПИЛИГРИМ

В одежде пыльной пилигрима,
Обет свершая, он идет,
Босой, больной, неутомимо,
То шаг назад, то два вперед.

И, чередуясь мерно, дали
Встают всё новые пред ним,
Неистощимы, как печали,-
И все далек Ерусалим...

В путях томительной печали
Стремится вечно род людской
В недосягаемые дали
К какой-то цели роковой.

И создает неутомимо
Судьба преграды перед ним,
И все далек от пилигрима
Его святой Ерусалим.




Я часть загадки разгадал,
И подвиг Твой теперь мне ясен.
Коварный замысел прекрасен,
Ты не напрасно искушал.

Когда Ты в первый раз пришел
К дебелой, похотливой Еве,
Тебя из рая Произвол
Извел ползущего на чреве.

В веках Ты примирился с Ним.
Ты усыпил его боязни.
За первый грех Твой, Елогим,
Послали мудрого на казни.

Так, слава делу Твоему!
Твое ученье слаще яда,
И, кто вкусил его, тому
На свете ничего не надо.




антология серебрянного века


1864 – 1909



К ФЕМИДЕ


«Матушка-Фемидушка,

Что сидишь невесело?

На тебя, Фемидушка,

У людей обидушка:


Аль кого повесила?

Аль неладно взвесила?»


«...У меня, родименький,

Свет мой подсудименький,

На случаи всякие

Есть весы троякие:

Для Петра, для Якова,

Для иного всякого».


«Как же так, Фемидушка,

Тут и впрямь обидушка:

За одно деяние -

Разно воздаяние?»


«У меня, родименький,

Свет мой подсудименький, -

Нервные явления,

Так сказать, «давления».

Нелады ли с шумною

Нашей Думой думною,

Струйка ль родовитая,

Песня ль щегловитая -

Всем я проникаюся,"

Чутко откликаюся!

Тех, за душу милую,

Я, глядишь, помилую,

С тех возьму рублевики,

Звонкие целковики,

А иных - для крепости -

Я упрячу в крепости!»




антология серебрянного века


1864 – 1916




В тихий сад, где к цветущим сиреням

С вешней лаской прильнул ветерок,

Ты сойдешь по скрипучим ступеням,

На головку накинув платок.


Там на белом атласе жасмина,

Как алмазы, сверкает роса,

И на каждом цветке георгина

Опьяненная дремлет оса.


И луна фосфорически блещет,

Грея тучки на бледном огне...

Сколько мук в этом сердце трепещет,

Сколько радостей бьется во мне!..


Скоро в сад, где к цветущим сиреням,

Как влюбленный, прильнул ветерок,

Ты сойдешь по скрипучим ступеням,

Уронив мне на руки платок...



ВЕСНА


Идет, шумит нарядная,

Зеленая весна.

Лазурная, прохладная

Колышется волна.


Колышется, волнуется,

Играет серебром,

И весело целуется

С зеленым камышом.


И с белых лип и с клевера

Уж пчелы брали мед!

К пустыням мертвым севера

Весна от нас уйдет.


И небеса лазурные

Гремят хвалу весне...

Пусть будут грозы бурные,—

Не страшны грозы мне!


Лазурная, прохладная

Колышется волна;

Как девушка нарядная,

Стоит в саду весна.


А я благоуханную

Встречаю, как жених

Невесту, Богом данную

В усладу дней земных!..



ЗАТИШЬЕ


Заснули тихие, поля,

Умолкли шумные дубравы,

И слышно, как вздыхают травы,

И слышно, как ползет змея,

Сухими мхами шевеля.

Иди туда, где над рекою

Стоит задумчиво камыш.

Там на воде и под водою

Такая сказочная тишь,

Что поневоле сам молчишь.

Чего-то ждешь, кого-то жалко,

О чем-то грезишь странным сном,

И если вдруг плеснется сом,

Ты мнишь: «Ударила русалка

Своим чешуйчатым хвостом».




Роща дремлет серебряным гротом,

Небо синей пустыней лежит.

Ходит месяц над мерзлым болотом,

Как кудесник седой ворожит.


И на проруби иссиня-черной

Чертит медленно огненный знак...

Не колышется иней узорный,

На деревне не слышно собак.


И на скате пустынном оврага,

Где горит фосфорически снег,

Под заклятье сурового мага

Чей-то робкий послышался бег.


Вот сверкнули зеленые очи,

Слышен шелковый шелест волны..

Это зимней, задумчивой ночи

Непонятные жуткие сны...




Словно в саване дремлют туманом одетые пашни,

Как на море маяк, в синем небе сияет луна,

Эта тихая ночь лепит тучи в волшебные башни

И о чем-то грустит, и тиха, и робка, и бледна.


Как отравой она жаждой счастья меня опоила

И сулит мне раскрыть все заветные тайны небес,

Эта тихая ночь, как знахарка, меня исцелила,

Эта тихая ночь вся полна, словно сказка, чудес.


Сколько звезд золотых зажигает мне небо Господне,

Сколько новых цветов распустилось в зеленом саду,

И какие желанья меня посетили сегодня,

И какие виденья приснились мне в жарком бреду.


Пусть меня эта ночь, как мираж средь пустыни, обманет,

За минутный восторг я прощу ей коварную ложь.

Чем душистей цветок, тем скорее он к осени вянет,

И какого вина без отравы похмелья испьешь?..




Темнеет; закат в позолоте;

Туман над равниною встал.

Давно уж на топком болоте

Последний кулик замолчал.


Давно уже месяц двурогий

С лазурного поля небес

Взирает на берег отлогий,

На тихое поле и лес.


И, ночи почуяв приметы,

Выходит к селению волк...

Последние песни допеты,

И голос последний умолк.


И ночь, притаившись пугливо,

Внимает, смущенья полна,

Как в поле растет горделиво

До самых небес тишина.




антология серебрянного века


1866 – 1949



ВАЛУН

      

...На отмели зыбучей,
где начертал отлив немые письмена.
 «Кормчие звезды»

Рудой ведун отливных рун,
Я — берег дюн, что Бездна лижет;
В час полных лун седой валун,
Что, приливая, море движет.

И малахитовая плеснь
На мне не ляжет мягким мохом;
И с каждым неутомным вздохом
Мне памятней родная песнь.

И всё скользит напечатленней
По мне бурунов череда;
И всё венчанней, всё явленней
Встает из волн моя звезда...

Рудой ведун глубинных рун,
Я — старец дюн, что Бездна лижет;
На взморье Тайн крутой валун,
Что неусыпно Вечность движет.



ДУХ

Над бездной ночи Дух, горя,
Миры водил Любви кормилом;

Мой дух, ширяясь и паря,
Летал во сретенье светилам.

И бездне - бездной отвечал;
И твердь держал безбрежным лоном;

И разгорался, и звучал
С огнеоружным легионом.

Любовь, как атом огневой,
Его в пожар миров метнула;

В нем на себя Она взглянула -
И в Ней узнал он пламень свой.




Великое бессмертья хочет,
А малое себе не прочит
Ни долгой памяти в роду,

Ни слав на Божием суду,-
Иное вымолит спасенье
От беспощадного конца:

Случайной ласки воскресенье,
Улыбки милого лица.




Вы, чей резец, палитра, мира,
Согласных Муз одна семья,
Вы нас уводите из мира
В соседство инобытия.

И чем зеркальней отражает
Кристалл искусства лик земной,
Тем явственней нас поражает
В нем жизнь иная, свет иной.

И про себя даемся диву,
Что не приметили досель,
Как ветерок ласкает ниву
И зелена под снегом ель.



ОСЕНЬЮ

Ал. Н. Чеботаревской

Рощи холмов, багрецом испещренные,
Синие, хмурые горы вдали...
В желтой глуши на шипы изощренные
Дикие вьются хмели.

Луч кочевой серебром загорается...
Словно в гробу, остывая, Земля
Пышною скорбью солнц убирается...

Стройно дрожат тополя.

Ветра порывы... Безмолвия звонкие...
Катится белым забвеньем река...
Ты повилики закинула тонкие
В чуткие сны тростника.



ОСЕНЬ

Что лист упавший — дар червонный;
Что взгляд окрест — багряный стих...
А над парчою похоронной
Так облик смерти ясно-тих.

Так в золотой пыли заката
Отрадно изнывает даль;
И гор согласных так крылата
Голуботусклая печаль.

И месяц белый расцветает
На тверди призрачной — так чист!..
И, как молитва, отлетает
С немых дерев горящий лист...



РУССКИЙ УМ

Своеначальный, жадный ум,-
Как пламень, русский ум опасен
Так он неудержим, так ясен,
Так весел он - и так угрюм.

Подобный стрелке неуклонной,
Он видит полюс в зыбь и муть,
Он в жизнь от грезы отвлеченной
Пугливой воле кажет путь.

Как чрез туманы взор орлиный
Обслеживает прах долины,
Он здраво мыслит о земле,
В мистической купаясь мгле.




антология серебрянного века


1866 – 1941



НИРВАНА

И вновь, как в первый день созданья,
Лазурь небесная тиха,
Как будто в мире нет страданья,
Как будто в сердце нет греха.
Не надо мне любви и славы:
В молчаньи утренних полей
Дышу, как дышат эти травы...
Ни прошлых, ни грядущих дней
Я не хочу пытать и числить.
Я только чувствую опять,
Какое счастие - не мыслить,
Какая нега - не желать!



ГОЛУБОЕ НЕБО

Я людям чужд и мало верю
Я добродетели земной:
Иною мерой жизнь я мерю,
Иной, бесцельной красотой.

Я верю только в голубую
Недосягаемую твердь.
Всегда единую, простую
И непонятную, как смерть.

О, небо, дай мне быть прекрасным,
К земле сходящим с высоты,
И лучезарным, и бесстрастным,
И всеобъемлющим, как ты.




В небе, зеленом, как лед,
Вешние зори печальней.
Голос ли милый зовет?
Плачет ли колокол дальний?

В небе — предзвездная тень,
В сердце — вечерняя сладость.
Что это, ночь или день?
Что это, грусть или радость?

Тихих ли глаз твоих вновь,
Тихих ли звезд ожидаю?
Что это в сердце — любовь
Или молитва — не знаю.



ВЕЧЕР

Посвящ. С. Я. Надсону

Говорят и блещут с вышины
Зарей рассыпанные розы
На бледной зелени березы,
На темном бархате сосны.
По красной глине с тощим мохом
Бреду я скользкою тропой;
Струится вечер надо мной
Благоуханным, теплым вздохом.
Поникнув, дремлют тростники;
Сверкает пенистой пучиной,
Разбито вдребезги плотиной
Стекло прозрачное реки.
Колосья зреющего хлеба
Глядят с обрыва на меня;
Там колья ветхого плетня
Чернеют на лазури неба...
Уж пламень меркнувшего дня
Бледней, торжественней и тише...
Он подымается все выше...
. . . . . . . . . . . . . . . .
Погибший день, ты был ничтожен
И пуст, и мелочно-тревожен;
За что ж на тихий твой конец
Самой природою возложен
Такой блистательный венец?



ДВОЙНАЯ БЕЗДНА

Не плачь о неземной отчизне,
И помни,- более того,
Что есть в твоей мгновенной жизни,
Не будет в смерти ничего.

И жизнь, как смерть необычайна...
Есть в мире здешнем - мир иной.
Есть ужас тот же, та же тайна -
И в свете дня, как в тьме ночной.

И смерть и жизнь - родные бездны;
Они подобны и равны,
Друг другу чужды и любезны,
Одна в другой отражены.

Одна другую углубляет,
Как зеркало, а человек
Их съединяет, разделяет
Своею волею навек.

И зло, и благо,- тайна гроба.
И тайна жизни - два пути -
Ведут к единой цели оба.
И все равно, куда идти.

Будь мудр,- иного нет исхода.
Кто цепь последнюю расторг,
Тот знает, что в цепях свобода
И что в мучении - восторг.

Ты сам - свой Бог, ты сам свой ближний.
О, будь же собственным Творцом,
Будь бездной верхней, бездной нижней,
Своим началом и концом.



ДЕТИ НОЧИ

Устремляя наши очи
На бледнеющий восток,
Дети скорби, дети ночи,
Ждем, придет ли наш пророк.
Мы неведомое чуем,
И, с надеждою в сердцах,
Умирая, мы тоскуем
О несозданных мирах.
Дерзновенны наши речи,
Но на смерть осуждены
Слишком ранние предтечи
Слишком медленной весны.
Погребенных воскресенье
И среди глубокой тьмы
Петуха ночное пенье,
Холод утра - это мы.
Мы - над бездною ступени,
Дети мрака, солнце ждем:
Свет увидим - и, как тени,
Мы в лучах его умрем.



ДЕТСКОЕ СЕРДЦЕ

Я помню, как в детстве нежданную сладость
Я в горечи слез находил иногда,
И странную негу, и новую радость -
В мученьи последних обид и стыда.

В постели я плакал, припав к изголовью;
И было прощением сердце полно,
Но все ж не людей,- бесконечной любовью
Я Бога любил и себя, как одно.

И словно незримый слетал утешитель,
И с ласкою тихой склонялся ко мне;
Не знал я, то мать или ангел-хранитель,
Ему я, как ей, улыбался во сне.

В последней обиде, в предсмертной пустыне,
Когда и в тебе изменяет мне все,
Не ту же ли сладость находит и ныне
Покорное, детское сердце мое?

Безумье иль мудрость,- не знаю, но чаще,
Все чаще той сладостью сердце полно,
И так,- что чем сердцу больнее, тем слаще,
И Бога люблю и себя, как одно.




Люблю иль нет,- легка мне безнадежность:
Пусть никогда не буду я твоим,
А все-таки порой такая нежность
В твоих глазах, как будто я любим.

Не мною жить, не мной страдать ты будешь,
И я пройду как тень от облаков;
Но никогда меня ты не забудешь,
И не замрет в тебе мой дальний зов.

Приснилась нам неведомая радость,
И знали мы во сне, что это сон...
А все-таки мучительная сладость
Есть для тебя и в том, что я - не он.




Я всех любил, и всех забыли
Мои неверные мечты.
Всегда я спрашивал: не ты ли?
И отвечал всегда: не ты.

Так дольних роз благоуханье,
Увядших в краткий миг земной,
Не есть ли мне напоминанье
О вечной Розе, об Одной?



ЛЮБОВЬ-ВРАЖДА

Мы любим и любви не ценим,
И жаждем оба новизны,
Но мы друг другу не изменим,
Мгновенной прихотью полны.

Порой, стремясь к свободе прежней,
Мы думаем, что цепь порвем,
Но каждый раз все безнадежней
Мы наше рабство сознаем.

И не хотим конца предвидеть,
И не умеем вместе жить,-
Ни всей душой возненавидеть,
Ни беспредельно полюбить.

О, эти вечные упреки!
О, эта хитрая вражда!
Тоскуя - оба одиноки,
Враждуя - близки навсегда.

В борьбе с тобой изнемогая
И все ж мучительно любя,
Я только чувствую, родная,
Что жизни нет, где нет тебя.

С каким коварством и обманом
Всю жизнь друг с другом спор ведем,
И каждый хочет быть тираном,
Никто не хочет быть рабом.

Меж тем, забыться не давая,
Она растет всегда, везде,
Как смерть, могучая, слепая
Любовь, подобная вражде.

Когда другой сойдет в могилу,
Тогда поймет один из нас
Любви безжалостную силу -
В тот страшный час, последний час!



ПРИРОДА

Ни злом, ни враждою кровавой
Доныне затмить не могли
Мы неба чертог величавый
И прелесть цветущей земли.

Нас прежнею лаской встречают
Долины, цветы и ручьи,
И звезды все так же сияют,
О том же поют соловьи.

Не ведает нашей кручины
Могучий, таинственный лес,
И нет ни единой морщины
На ясной лазури небес.



ОПЯТЬ ВЕСНА

И опять слепой надежде
Люди сердце отдают.
Соловьи в лесах, как прежде,
В ночи белые поют.

И опять четы влюбленных
В рощи юные бегут,
Счастью взоров умиленных
Снова верят, снова лгут.

Но не радует, не мучит,
Негой страстною полна,
Лишь бесстрастью сердце учит
Сердцу чуждая весна.



ПУСТАЯ ЧАША

Отцы и дети, в играх шумных
Все истощили вы до дна,
Не берегли в пирах безумных
Вы драгоценного вина.

Но хмель прошел, слепой отваги
Потух огонь, и кубок пуст.
И вашим детям каплей влаги
Не омочить горящих уст.

Последним ароматом чаши -
Лишь тенью тени мы живем,
И в страхе думаем о том,
Чем будут жить потомки наши.



ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ

О, Винчи, ты во всем — единый:
Ты победил старинный плен.
Какою мудростью змеиной
Твой страшный лик запечатлен!

Уже, как мы, разнообразный,
Сомненьем дерзким ты велик,
Ты в глубочайшие соблазны
Всего, что двойственно, проник.

И у тебя во мгле иконы
С улыбкой Сфинкса смотрят вдаль
Полуязыческие жены,—
И не безгрешна их печаль.

Пророк, иль демон, иль кудесник,
Загадку вечную храня,
О, Леонардо, ты — предвестник
Еще неведомого дня.

Смотрите вы, больные дети
Больных и сумрачных веков
Во мраке будущих столетий
Он, непонятен и суров,—

Ко всем земным страстям бесстрастный,
Таким останется навек —
Богов презревший, самовластный,
Богоподобный человек.



КАССАНДРА

Испепелил, Святая Дева,
Тебя напрасный Фэбов жар;
Был даром божеского гнева
Тебе признанья грозный дар.

Ты видела в нетщетном страхе,
Как вьется роковая нить.
Ты знала все, но пальцев пряхи
Ты не смогла остановить.

Провыла псица Аполлона:
«Огонь и меч» — народ не внял,
И хладный пепел Илиона
Кассандру поздно оправдал.

Ты знала путь к заветным срокам,
И в блеске дня ты зрела ночь.
Но мщение судеб пророкам:
Все знать — и ничего не мочь.



ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глядим, глядим все в ту же сторону,
За мшистый дол, за топкий лес.
Вослед прокаркавшему ворону,
На край темнеющих небес.
Давно ли ты, громада косная,
В освобождающей войне,
Как Божья туча громоносная,
Вставала в буре и в огне?
О, Русь! И вот опять закована,
И безглагольна, и пуста,
Какой ты чарой зачарована,
Каким проклятьем проклята?
И все ж тоска неодолимая
К тебе влечет: прими, прости.
Не ты ль одна у нас родимая?
Нам больше некуда идти,
Так, во грехе тобой зачатые,
Должны с тобою погибать
Мы, дети, матерью проклятые
И проклинающие мать.




антология серебрянного века


1866 – 1907



БЕЛАЯ НОЧЬ


Червленный щит тонул — не утопал,
В струях калился золотого рая...
И канул... Там, у заревого края,
В купели неугасной свет вскипал.

В синь бледную и в празелень опал
Из глуби камня так горит, играя.
Ночь стала — без теней. Не умирая,
В восточный горн огонь закатный пал,
Не движет свет. Дома, без протяженья, -
И бдительны, и слепы. Ночь — как день.
Но не межует граней четко тень.

Река хранит чудес отображенья.
Ей расточить огонь чудесный — лень…
Намеки здесь — и там лишь достиженья.




антология серебрянного века


1866 – 1944



ВИДЕТЬ

Синее поднялось и упало.
Острое, тонкое свистнуло и вонзилось, но не проткнуло.
Ухнуло по всем концам!
Густо - коричневое повисло будто навеки.
Будто навеки повисло.
Будто, будто, будто…
… … Будто. Шире разведи руками. Пошире, пошире.
А красным платком закрой свое лицо.
А, может быть, оно вовсе еще и не сдвинулось,
а сдвинулся только ты.
Белый скачок за белым скачком.
А за этим белым скачком еще белый скачок.
Вот нехорошо, что ты не видишь мути: в мути-то оно и есть.
Отсюда все и начинается….. Треснуло…..




антология серебрянного века


1867 – 1942




«Мы плыли - все дальше - мы плыли,

Мы плыли не день и не два.

От влажной крутящейся пыли

Кружилась не раз голова.

  

Туманы клубились густые,

Вставал и гудел Океан,-

Как будто бы ведьмы седые

Раскинули вражеский стан.

  

И туча бежала за тучей,

За валом мятежился вал.

Встречали мы остров плавучий,

Но он от очей ускользал.

  

И там, где из водного плена

На миг восставали цветы,

Крутилась лишь белая пена,

Сверкая среди темноты.

  

И дерзко смеялись зарницы,

Манившие миром чудес.

Кружились зловещие птицы

Под склепом пустынных Небес.

  

Буруны закрыли со стоном

Сверканье Полярной Звезды.

И вот уж с пророческим звоном

Идут, надвигаются льды.

  

Так что ж, и для нас развернула

Свой свиток седая печаль?

Так, значит, и нас обманула

Богатая сказками даль?

  

Мы отданы белым пустыням,

Мы тризну свершаем на льдах,

Мы тонем, мы гаснем, мы стынем

С проклятьем на бледных устах!»




Ожиданьем утомленный, одинокий, оскорбленный,

Над пустыней полусонной умирающих морей,

Непохож на человека, а блуждаю век от века,

Век от века вижу волны, вижу брызги янтарей.

  

Ускользающая пена... Поминутная измена...

Жажда вырваться из плена, вновь изведать гнет оков.

И в туманности далекой, оскорбленный, одинокий,

Ищет гений светлоокий неизвестных берегов.

  

Слышит крики: "Светлый гений!.. Возвратись на стон мучений...

Для прозрачных сновидений... К мирным храмам... К очагу..."

Но за далью небосклона гаснет звук родного звона,

Человеческого стона полюбить я не могу.



ПАУТИНКИ

  

Если вечер настанет и длинные, длинные

Паутинки, летая, блистают по воздуху,

Вдруг запросятся слезы из глаз беспричинные,

И стремишься из комнаты к воле и к отдыху.

  

И, мгновенью отдавшись, как тень, преклоняешься,

Удивляешься Солнцу, за лесом уснувшему,

И с безмолвием странного мира сливаешься,

Уходя к незабвенному, к счастью минувшему.

  

И проходишь мечтою аллеи старинные,

Где в вечернем сиянии ждал неизвестного

И ребенком следил, как проносятся длинные

Паутинки воздушные, тени Чудесного.



ДОН ЖУАН


Он будет мстить. С бесстрашием пирата

Он будет плыть среди бесплодных вод.

Ни родины, ни матери, ни брата,

Над ним навис враждебный небосвод.

  

Земная жизнь - постылый ряд забот,

Любовь - цветок, лишенный аромата.

О, лишь бы плыть - куда-нибудь - вперед,-

К развенчанным святыням нет возврата.

  

Он будет мстить. И тысячи сердец

Поработит дыханием отравы.

Взамен мечты он хочет мрачной славы.

  

И женщины сплетут ему венец,

Теряя все за сладкий миг обмана,

В проклятьях восхваляя Дон Жуана.




антология серебрянного века


1867 – 1924



ЛЮДИ


Идут. Без веры и без воли.

Толпа проходит за толпой.

В улыбках столько скрытой боли,

И как рыданье — смех тупой.


Идут, идут, проходят мимо.

Бледнеют ночи, блекнут дни,

Надежды нет: неумолимо

Они и вместе — и одни.


И я один. Я не умею

Развеять этот тусклый чад.

Я воплотить в словах не смею

Того, о чем они молчат.


Гляжу в их лица долгим взглядом,

В душе от жалости светло,

Вот, мы близки... Но тех, кто рядом,

Жизнь разделяет, как стекло.


Разбить — нет сил. Неумолимо

Ползут, змеятся ночи, дни...

Проходят люди мимо, мимо,

Теснятся, падают... одни.



ВОДОРОСЛЬ


Я рожден волной зеленой,

Корнем к камню прикреплен.

Влагой горькой и соленой

Этот корень напоен.


И волна меня качает,

Близок воздух, близко дно.

Смугло ржавчина пятнает

Мне кудрявое руно.


В ночь жемчужною змеею

Пляшет лунный свет в волне,

Днем — янтарной чешуею

Солнца взгляд дрожит на дне.


А когда повиснет туча

Чернью кроя волн полет,

И валов седая круча

С гулким ревом упадет, —


Дыбом вскину я волокна,

В зернах пены изовьюсь,

Сквозь распахнутые окна

Волн разбитых надышусь.


Хмелем бури напитаюсь

И в родную глубину,

Растрепав руно, шатаясь,

Я, как пьяный змей, нырну.


В дрожи струй склонюсь я зыбко

На седую камня грудь,

Чтоб следить, как плавнем рыбка

Серебристый чертит путь,


И, покорствуя движеньям

Охлажденных бурей вод,

Мутно-лунным отраженьем

Лик медузы проплывет.



МОТЫЛЕК


Как утомился от знойного дня я,

Ночь коротка, горяча,

Плачет тихонько свеча,

Белые слезы роняя.


Вздохи полночные пламя колышат,

Дышит и крадется мгла,

Вот мотылька принесла,

Сердце полет его слышит,


К свету все ближе летит он, мятежный,

Тускло-стеклянным крылом

Реет, кружась над огнем,

Страстный, и смелый, и нежный.


Жду я... Как близко возможность спасенья:

Встану, закрою окно.

Там, на земле, где темно,

Ждут его жизни мгновенья.


Медлю, колеблюсь... Ты жаждешь сиянья

И не дождешься зари...

Нет, не лишайся восторгов страданья -

В свете сгори!..




Молчат в ответ заре прощальной

Опустошенные луга,

И лишь громадою печальной

Темнеют тяжкие стога.


А помню зной, и трав дыханья,

И все цветы кругом, цветы...

И, как цветы, воспоминанья

Кивают мне... Средь темноты


Иду, унылая дорога,

Недвижны крылья облаков,

А там, в немой громаде стога,

Тьмы бездыханные цветов.



ТРАВЫ


Ранней весною вы первые встали,

Первые слышали вешние шорохи

Тайной порою, когда поднимали

Листьев осенних умершие ворохи.


Ветер ласкает вас, нежные травы,

Ветер играет зелеными косами,

Клонитесь тихо на землю с утра вы,

Слезно блестите вечерними росами.


Всюду вы стелетесь тканью прохладной

В летнюю пору любви и цветения.

Внятен мне вечером вздох ваш отрадный,

Утром приветны мне ваши сплетения.


Бродят в вас острые злые отравы,

Зреют целебные соки сокрытые.

Вы мне поведали, стройные травы,

Тайны в бесцветные стебли разлитые.


Знаю, вы любите землю родную,

Ветра приемлете ласку скользящую.

Но, в упованье на радость иную,

Встретите смерть под косою звенящею.



ТИШИНА


3. Я. Гиппиус


В снегах голубых умирают дневные сияния,

И к небу стремятся вершины молитвенных елей.

Восставшему сердцу становятся внятны молчания,

И стон его гаснет, как вздох отлетевших метелей.


Душа загорелась от искр неизведанной нежности,

Пусть жизнь изменила, пусть дни ее вновь изменяют,

Я верен один средь теней вечереющей снежности,

И строгие ели крестами меня осеняют.




Чем печальней и чем безнадежнее

Одиночества тусклые дни,

Тем все ярче забытое прежнее

Зажигает в тумане огни.


Позади, сквозь сиянье вечернее,

Мне пройденную видно межу.

Все спокойней и все легковернее

Я на будущий путь свой гляжу.


Оттого сердцем, жизнию раненым,

Мне умерших мгновений не жаль,

Что в былом, как в стекле затуманенном,

Отразилась грядущая даль.



ИНЕЙ


Н. И. М.


Помню, вчера над замерзшей землей

Сумрак густел чернотою безбрежной,

Кто же навеял ночною порой

Темному городу сон белоснежный?


В сумраке стен, вдоль решеток резных,

Кто уронил эту пыль кружевную,

Кто и с камней и с деревьев нагих

Снял дуновением тяжесть земную?


Иней в полночи на землю слетал,

Иней хотел, чтобы чудо свершилось,

Тихо молитву свою прошептал,

Слышал Господь — и земля изменилась.


Так над моей потемневшей душой

Чудо свершает полет свой незримый,

Слышу, вздыхает во тьме надо мной

Светлой молитвою голос любимый.


Пусть же под белым сплетеньем ветвей

Путь мне откроется новый и ясный,

Дымом серебряным жизнь мне овей,

Иней души моей, иней прекрасный!




антология серебрянного века


1868 – 1937



ПОЭЗИЯ


Поэзия — мечты в действительность стремленье.

Гармония страстей в хаосе бытия;

Поэзия — небес земное отраженье,

Поэзия — всех чувств и мыслей выраженье;

Пусть близится мой путь в загробные края,

Я знал поэзию, она была — моя!..

 

За облака взбегают горы,

И водопады, и леса;

И видят, близко видят взоры

Обитель Бога — небеса...

Там дремлет мысль, но сердце слышит,

Что мир поэзии с ним дышит!

 

При тусклой лампе, под землею,

Стальною киркой камень бьет

Работник шахты и с тоскою

Одну и ту же песнь поет;

Пред ним в мечтах семья родная,

А с ней — поэзия живая!..

 

В пороховом дыму поляны,

За лесом город — весь в огне...

Там башни падают титаны,

Там смерть гарцует на коне,

Там пули сыплют знойным градом,

Там бьет поэзия каскадом!..

 

Плывет корабль...

В глубоком трюме

Попарно скован груз живой...

Застыло море в тяжкой думе...

Чу, плеск раздался роковой:

Двумя рабами меньше стало!

И здесь — поэзия витала...

 

Скалистый остров в море дальнем;

Могила... В ней — колосс земли,

Умерший странником опальным...

Проходят мимо корабли...

И этот остров, эти волны —

Поэзии высокой полны!..

 

Когда любовь твою оценит,

Когда мечты твои поймет

Она — чье сердце не изменит,

Кого своей твое зовет, —

Когда она без слов все скажет,

Тебя поэзия с ней свяжет!..

 

Когда твой лучший друг забвенью

Предаст заветы лучших дней

И в жертву чуждому глумленью

Отдаст цветы весны твоей,

И дружба холодом повеет —

Тебя поэзия согреет!..

 

Ребенка грезы, тихий ропот

Старухи-памяти седой,

Разбитой жизни горький опыт,

Очаг с покинутой женой

В кругу детей... Семьи руины...

Во всем — поэзии картины!..

 

А звуки музыки, а пляска,

А знойной молодости хмель!

А зрелых лет живая ласка,

Могила — дней преклонных цель!..

Вся жизнь и все ее стремленья

Несут поэзии волненья!..

 

Я чувствовал себя и сильным, и свободным,

Душа моя плела из радостей венец...

Пусть радостям земли, живым и благородным,

Как листьям и цветам под вихрем дней холодным,

В дни осени моей — безрадостный конец,

Всю жизнь мою согрел поэзией Творец!..



ИЗ «ПЕСЕН О САФО»


II


Она являлась мне порой в лазурных снах

Вакханкой молодой с глубокими очами,

С венцом на голове, с гирляндой роз в руках –

Залитая весны горящими лучами.

Смотря в мое лицо, сказала мне она:

«Иди вослед за мной! Забудь свои тревоги!

Развей свою печаль! Пусть только страсть одна

Мерцает на твоей скитальческой дороге!..

На жертвенник любви с тобой мы принесем

Киприде-матери блаженство наслаждений –

Два сердца, полные негаснущих огней,

Две лиры, полные волшебных песнопений».

Лились ее слова, как тихой арфы звон,

Безумье страстное в очах ее горело;

Свободно облекал пурпуровый хитон

Вакханки молодой божественное тело.

Манил к себе меня ее мятежный взгляд,

Она меня звала… Но – полон мук былого –

Стоял я перед ней, тревогою объят,

Не смея вымолвить ни слова.

Когда же наяву ее я увидал,

Она была не та… Бесстрастно равнодушной

Казалася она… Кудрей мятежный вал

Рвался из-под фаты ее полувоздушной.

Дышали холодом небесные черты,

Но сердце жгли они сильней огня земного

В загадочных очах богини красоты

Так много искрилось страдания больного.

Стоял я перед ней и был готов упасть

К ногам волшебницы, отдать ей нераздельно

И силы юные, и жизни знойной страсть,

И душу, по свету бродившую бесцельно…

О, как бы я желал в забвении немом

Глядеть в ее глаза, всю жизнь, не отрываясь,

Сжигать ее уста любви живым огнем –

Любовью, как щитом, от мира закрываясь!

Она была теперь без тирса и венца;

Но что мог значить я с своею страстью жалкой

Пред этой, песнями сжигающей сердца,

Золотокудрою весталкой.



III


Песни ее переполнены жгучею страстью,

Думы ее молодые мерцают лучами,

Веет от них непонятной, могучею властью –

Властью над чуткими к голосу жизни сердцами.

С песней ее нарождаются сладкие муки,

В думах ее открываются светлые дали,

В сердце врываются с ними волшебные звуки,

Звуки отрады земной и небесной печали.

Думы ее – мимолетного счастия дети,

Призраки жизни былой, отголосок страданий,

Песни ее – олимпийцев незримые сети

В море блаженства любви, в океане желаний.

Песни ее переполнены страстью безумной,

Песни ее разливаются лавой Гефеста,

Только поет их, сгорая в тоске многодумной,

Чуждая страсти земной, недоступно-холодная Веста!



IV


Кто послал с небес на землю

Сафо наших грустных дней –

Безрассудная Киприда

Или строгий Гименей?

Кто вселил в ее сознанье

Бурных мыслей водопад?

Кто разлил в кудрях волнистых

Знойной страсти аромат?

Кто вручил царице песен

Дар – тревожить сон сердец?

Кто звездой зажег над нею

Обаяния венец?

Кто же, кто?.. Не все равно ли, -

Полон мир души моей

Жизнерадостною песней

Сафо наших грустных дней!



V


В первый раз ее увидя,

Я бесстрастными глазами

Обнимал царицу песен

С золотистыми косами.

Во второй – я был у Сафо,

Ни о чем мечтать не смея,

О ее созданьях чудных

Говорил, благоговея.

В третий раз она мелькнула

Предо мною метеором,

На меня украдкой даже

Не взглянув лучистым взором.

Отчего же с этой встречи

И не видясь больше с нею,

От ее очей незримых

Я пожаром пламенею?!



VI


Может быть, мы не встретимся с ней,

Но над песнями трепетно-страстными

Долго будет в сиянье лучей

Реять Сафо с очами прекрасными.

Станут думы ее пролетать

Надо мной русокудрыми феями, -

Будут душу мою обвивать

Лезбианскими песнями-змеями…

И безумное сердце мое –

Изнывая тоской безрассудною –

Будет видеть во всем лишь ее –

Деву-нимфу божественно-чудную!




Как вы хотите – у ней

Что-то вакхически-страстное,

Что-то безумно прекрасное

В блеске очей.


В этих пурпурных устах

Жизнь зажжена вдохновением:

В этой улыбке – с томлением,

Борется воля и страх.


Как вы хотите – душа

Скрыта в них трепетно-страстная,

Гордая, смелая, властная,

Как хороша!




Зорька догорает,
Дремлет старый сад,
Пламенем пожара
Рдеется закат.

Молкнет птичий щебет,
Шорох трав затих,
Ночь идет незримо
В свите снов своих.


Снится людям счастье,
Радость светит им
На полях печали
Солнцем золотым.

Сердце! Что ж тебе тот
И не снится свет?
Или нам с тобою
Угомону нет?!




антология серебрянного века


1868 – 1949



ГРУСТЬ


Есть дни, когда ко мне ласкается печаль:

Я никуда не рвусь и ни о чем не грежу.

Мне жаль тогда себя, и молодости жаль,

И этой грустью я себя томлю и нежу.


Один я — и грущу о том, что одинок.

Но если б в этот миг сама любовь, украдкой,

Приветливо ко мне ступила на порог —

Я б пожалел о ней, об этой грусти сладкой.




Отгремели в дымных тучах разыгравшиеся громы,

Отблистали молний жгучих быстролетные изломы,


Вырываяся, как лава, струйкой яркою, нежданно

Из расщелин и из трещин огнедышащих вулкана;


И весенний дождь веселый голубыми полосами

Пал на нивы и на долы, окаймленные лесами,


Пал счастливыми слезами первой страсти, вешней страсти,

У которой все богатства, вся вселенная во власти.


Зашептался, засмеялся дождь в саду моем зеленом,

Каждый листик отозвался вздохом, трепетом иль звоном...


Сад стоял в цвету, подобно новобрачной у порога,

Осыпаемый, как хмелем, благодатью щедрой Бога.


Дождь прошел с улыбкой вешней. Сад умолк и притаился,

Точно он душой безгрешной благодарственно молился,


И по небу, из-за тучи с серебристыми краями,

Еле спрятанное солнце разбежалося лучами.



ПОЭЗИЯ


Я устаю. Мне с каждым днем труднее

Борьба и жизнь... Соблазн манит меня.

Во тьме ночной для сердца всё страшнее

Коварный свет болотного огня.


Я духом слаб, и нет кругом опоры.

Зло шепчет мне: «Свой факел погаси!»

Нет, нет! К тебе я обращаю взоры,

Поэзия! Спаси меня! Спаси!


Ты — вздох небес. Твой непорочный пламень

Неугасим! Ты им сердца живишь.

Ты в божество преображаешь камень,

Мгновенным снам бессмертие даришь.


Явись ко мне! От пошлости надменной

Мой шаткий дух к святыне вознеси!

Пусть он падет к стопам ее смиренный!..

Поэзия! Спаси меня! Спаси!


Спаси меня! Как мрачных дум Саула,

Коснись души могуществом крыла!

Ты в грудь мою святой огонь вдохнула,

Но силы мне для битвы не дала.


О, верю я, — хоть ум туманит горе, —

Есть правда здесь, есть Бог на небеси.

Но человек — песчинка в бурном море...

Молюсь тебе с надеждою во взоре,

Поэзия! Спаси меня! Спаси!




антология серебрянного века


1868 – 1930




Люблю я осени картины:

Полей чернеющих простор,

И гроздья красные рябины,

И мягкий озими ковер.


Прозрачной сетью паутина

В прохладном воздухе плывет..

И на увядшие куртины

Листки свершают свой полет.


В выси над голыми полями

Летят косою журавли...

И хлеб высокими скирдами

Блестит на солнышке вдали.



ЦАРИЦА-ОСЕНЬ


Осень смелыми шагами

Заявилась во дворец...

Терем-лес сиял огнями,

Будто золотом ларец.


Золоченые колонны

Сосен стройных и прямых

Отдавали ей поклоны

Средь подружек молодых.


Клен пурпурными листами

Речь приветную шептал,

Дуб могучий желудями

Путь-дорогу усыпал.


Мхи-ковры широко стлались,

Утопала в них нога,

В дивном блеске улыбались

Крошки росы-жемчуга.


Сквозь просветы стройных сосен

Кто-то краски рассыпал,

Улыбалась неба просинь,

Луч заката трепетал.


Легкой бабочкой кружились

Золоченые листы,

Паутинки серебрились,

Опускаясь на кусты...


Долго осень любовалась

На чудесный терем свой,

Багрянела, улыбалась,

Поражаясь красотой...


Вдруг поблекла, приуныла,

Почернела, точно тьма...

Ей на смену прикатила

Поблаженствовать зима.




антология серебрянного века


1868 – 1937



В ЭТУ ЛУННУЮ НОЧЬ

В эту лунную ночь, в эту дивную ночь,
В этот миг благодатный свиданья,
О мой друг! я не в силах любви превозмочь,
Удержать я не в силах признанья.

В серебре чуть колышется озера гладь,
Наклонясь, зашепталися ивы...
Но бессильны слова! - как тебе передать
Истомленного сердца порывы?

Ночь не ждет, ночь летит. Закатилась луна,
Заалело в таинственной дали...
Дорогая! прости, - снова жизни волна
Нам несет день тоски и печали.



МЫ СИДЕЛИ С ТОБОЙ У ЗАСНУВШЕЙ РЕКИ...

Мы сидели с тобой у заснувшей реки.
С тихой песней проплыли домой рыбаки.
Солнца луч золотой за рекой догорал...
И тебе я тогда ничего не сказал.

Загремело вдали - надвигалась гроза.
По ресницам твоим покатилась слеза.
И с безумным рыданьем к тебе я припал...
И тебе ничего, ничего не сказал.

И теперь, в эти дни, я, как прежде, один.
Уж не жду ничего от грядущих годин.
В сердце жизненный звук уж давно отзвучал...
Ах, зачем я тебе ничего не сказал!



ОБМАНИ МОЮ ДУШУ УСТАЛУЮ...

Обмани мою душу усталую,
Беспокойную душу мою,
И под ласку твою запоздалую
Я тебе о любви пропою.

Под волшебными счастья картинами
Хлынут в грудь тихой неги струи...
И сольются с устами невинными
Помертвелые губы мои.

Ты зажжешь своим чистым дыханием
Отсиявших желаний огни...
Хоть минутным, но пылким признанием
Обмани ты меня, обмани!




антология серебрянного века


1869 – 1945



ОНА


В своей бессовестной и жалкой низости,

Она как пыль сера, как прах земной.

И умираю я от этой близости,

От неразрывности ее со мной.


Она шершавая, она колючая,

Она холодная, она змея.

Меня изранила противно-жгучая

Ее коленчатая чешуя.


О, если б острое почуял жало я!

Неповоротлива, тупа, тиха.

Такая тяжкая, такая вялая,

И нет к ней доступа - она глуха.


Своими кольцами она, упорная,

Ко мне ласкается, меня душа.

И эта мертвая, и эта черная,

И эта страшная - моя душа!



НЕПРЕДВИДЕННОЕ


По слову Извечно-Сущего

Бессменен поток времен,


Чую лишь ветер грядущего

Нового мира звон.


С паденьем идет, с победою?

Оливу несет, иль меч?


Лика его не ведаю,

Знаю лишь ветер встреч.


Летят нездешними птицами

В кольцо бытия, вперед,


Миги с закрытыми лицами...

Как удержу их лет?


И в тесности, и в перекрестности, -

Хочу, не хочу ли я -


Черную топь неизвестности

Режет моя ладья.



ЧЕРНЕНЬКОМУ


Н.Г.


Радостно люблю я тварное,

святой любовью, в Боге.

По любви - восходит тварное

наверх, как по светлой дороге.


Темноту, слепоту - любовию

вкруг тварного я разрушу.

Тварному дает любовь моя

бессмертную душу.


СТРАШНОЕ


Страшно оттого, что не живется - спится...

И все двоится, все четверится.

В прошлом грехов так неистово-много,

Что и оглянуться страшно на Бога.


Да и когда замолить мне грехи мои?

Ведь я на последнем склоне круга...

А самое страшное, невыносимое, -

Это что никто не любит друг друга...



СЕГОДНЯ НА ЗЕМЛЕ


Есть такое трудное,

Такое стыдное.

Почти невозможное -

Такое трудное:


Это поднять ресницы

И взглянуть в лицо матери,

У которой убили сына.


Но не надо говорить об этом.



ЗЕЛЕНЫЙ ЦВЕТОК


Зеленолистому цветку привет!

Идем к зеленому дорогой красною,

Но зелен зорь весенних тихий цвет,

И мы овеяны надеждой ясною.


Пускай он спит, закрыт - но он живет!

В Страстном томлении земля весенняя...

Восстань, земля моя! И расцветет

Зеленопламенный в день воскресения.



ЮНЫЙ МАРТ


«Allons, enfants de la patrie...»


Пойдем на весенние улицы,

Пойдем в золотую метель.

Там солнце со снегом целуется

И льет огнерадостный хмель.


По ветру, под белыми пчелами,

Взлетает пылающий стяг.

Цвети меж домами веселыми

Наш гордый, наш мартовский мак!


Еще не изжито проклятие,

Позор небывалой войны.

Дерзайте! Поможет нам снять его

Свобода великой страны.


Пойдем в испытания встречные

Пока не опущен наш меч.

Но свяжемся клятвой навечною

Весеннюю волю беречь!



СЕНТЯБРЬСКОЕ


Полотенца луннозеленые

на белом окне, на полу.

Но желта свеча намоленая

под вереском, там, в углу.


Протираю окно запотелое,

в двух светах на белом пишу...

О зеленое, желтое, белое!

Что выберу?..

Что решу?..



ПОЧЕМУ


О Ирландия, океанная,

Мной невиденная страна!

Почему ее зыбь туманная

В ясность здешнего вплетена?


Я не думал о ней, не думаю,

Я не знаю ее, не знал...

Почему так режут тоску мою

Лезвия ее острых скал?


Как я помню зори надпенные?

В черной алости чаек стон?

Или памятью мира пленною

Прохожу я сквозь ткань времен?


О Ирландия неизвестная!

О Россия, моя страна!

Не единая ль мука крестная

Всей Господней земле дана?



БОЯТСЯ


Щетинятся сталью, трясясь от страха,

Залезли за пушки, примкнули штык,

Но бегает глаз под серой папахой,

Из черного рта - истошный рык...

Присел, но взгудел, отпрянул кошкой...

А любо! Густа темь на дворе!

Скользнули пальцы, ища застежку,

По смуглым пятнам на кобуре...

Револьвер, пушка, ручная граната ль, -

Добру своему ты господин.

Иди, выходи же, заячья падаль!

Ведь я безоружен! Я один!

Да крепче винти, завинчивай гайки.

Нацелься... Жутко? Дрожит рука?

Мне пуля - на миг... А тебе нагайки,

Тебе хлысты мои - на века!



ОНА


Опять она? Бесстыдно в грязь

Колпак фригийский сбросив,

Глядит, кривляясь и смеясь,

И сразу обезносев.


Ты не узнал? Конечно - я!

Не те же ль кровь и раны?

И пулеметная струя,

И бомбы с моноплана?


Живу три года с дураком,

Целуюсь ежечасно,

А вот, надула колпаком

И этой тряпкой красной!


Пиши миры свои, - ты мой!

И чем миры похабней -

Тем крепче связь твоя со мной

И цепи неослабней.


Остра, безноса и верна -

Я знаю человека.

Ура! Да здравствует Война,

Отныне и до века!



ДВЕРЬ


Мы, умные, - безумны,

Мы, гордые, - больны,

Растленной язвой чумной

Мы все заражены.


От боли мы безглазы,

А ненависть - как соль,

И ест, и травит язвы,

Ярит слепую боль.


О, черный бич страданья!

О, ненависти зверь!

Пройдем ли - Покаянья

Целительную дверь?


Замки ее суровы

И створы тяжелы...

Железные засовы,

Медяные углы...


Дай силу не покинуть,

Господь, пути Твои!

Дай силу отодвинуть

Тугие вереи!



ТИШЕ


«...Славны будут великие дела...»

Сологуб


Поэты, не пишите слишком рано,

Победа еще в руке Господней.

Сегодня еще дымятся раны,

Никакие слова не нужны сегодня.


В часы неоправданного страданья

И нерешенной битвы

Нужно целомудрие молчанья

И, может быть, тихие молитвы.



ОТДЫХ


Слова - как пена,

Невозвратимы и ничтожны.

Слова - измена,

Когда молитвы невозможны.


Пусть длится дленье.

Но я безмолвие нарушу.

Но исцеленье

Сойдет ли в замкнутую душу?


Я знаю, надо

Сейчас молчанью покориться.

Но в том отрада,

Что дление не вечно длится.




антология серебрянного века


1869 – 1905



НЕБЕСНЫЙ ЦВЕТОК


На закате бесплодного дня

Распустился цветок голубой.

Слишком поздно тебя я нашла,

Слишком рано рассталась с тобой.


Он так нежно расцвел, но в лучах

Угасавших раскрыться не мог.

О, как горько немой поцелуй

Безответные губы обжег.


И завял ароматный цветок

И лазурной головкой поник.

Никогда, никогда, никогда

Не вернешь ты потерянный миг!



БЫТЬ ГРОЗЕ


Быть грозе! Я вижу это

В трепетаньи тополей,

В тяжком зное полусвета,

В душном сумраке аллей.


В мощи силы раскаленной

Скрытых облаком лучей,

В поволоке утомленной

Дорогих твоих очей.



ВЕЩИ


Дневной кошмар неистощимой скуки,

Что каждый день съедает жизнь мою,

Что давит ум и утомляет руки,

Что я напрасно жгу и раздаю;


О, вы, картонки, перья, нитки, папки,

Обрезки кружев, ленты, лоскутки,

Крючки, флаконы, пряжки, бусы, тряпки —

Дневной кошмар унынья и тоски!


Откуда вы? К чему вы? Для чего вы?

Придет ли тот неведомый герой,

Кто не посмотрит, стары вы иль новы,

А выбросит весь этот хлам долой!



СВЕТ ВЕЧЕРНИЙ


Ты — мой свет вечерний,

Ты — мой свет прекрасный,

Тихое светило

Гаснущего дня.

Алый цвет меж терний,

Говор струй согласный,

Все, что есть и было

В жизни для меня.


Ты — со мной; — чаруя

Радостью живою

В рощах белых лилий

Тонет путь земной.

Без тебя — замру я

Скошенной травою,

Ласточкой без крылий,

Порванной струной.


С кем пойду на битву,

Если, черной тучей,

Грозный и безгласный

Встанет мрак ночной?

И творю молитву:

«Подожди, могучий,

О, мой свет прекрасный,

Догори — со мной!»




Темно в туманной вышине,

Не видно звезд во мгле ненастья.

Не говори о счастье мне, —

Ты для меня дороже счастья.


Страдать, безмолвствуя, легко

Тому, кто ждет и верит вечно.

Одно молчанье — велико,

Одно страданье — бесконечно!



ПИЛИГРИМЫ


Знойным солнцем палимы,

Вдаль идут пилигримы

Поклониться гробнице священной.

От одежд запыленныx,

От очей просветленныx

Веет радостью цели блаженной.


Тяжела иx дорога —

И отставшиx так много,

Утомленныx от зноя и пыли,

Что легли на дороге,

Что забыли о Боге,

О крылатыx виденьяx забыли.


Им в сияющей дали

Голоса отзвучали,

Отжурчали поющие реки.

Им — без времени павшим,

Им — до срока уставшим,

Не простится вовеки. Вовеки!



НЕРЕИДА


Ты — пленница жизни, подвластная,

А я — нереида свободная.

До пояса — женщина страстная,

По пояс — дельфина холодная.


Любуясь на шири раздольные

Вздымаю вспененные волны я.

Желанья дразню недовольные,

Даю наслажденья неполные.


И песней моей истомленные

В исканьях забвения нового,

Пловцы погибают влюбленные

На дне океана лилового.


Тебе — упоение страстное,

Мне — холод и влага подводная.

Ты — пленница жизни, подвластная

А я — нереида свободная.



УМЕЙ СТРАДАТЬ


Когда в тебе клеймят и женщину, и мать —

За миг, один лишь миг, украденный у счастья,

Безмолвствуя, храни покой бесстрастья, —

Умей молчать!


И если радостей короткой будет нить

И твой кумир тебя осудит скоро

На гнет тоски, и горя, и позора, —

Умей любить!


И если на тебе избрания печать,

Но суждено тебе влачить ярмо рабыни,

Неси свой крест с величием богини, —

Умей страдать!



В СКОРБИ МОЕЙ


В скорби моей никого не виню.

В скорби — стремлюсь к незакатному дню,

К свету нетленному пламенно рвусь,

Мрака земли не боюсь, не боюсь.


Счастья ли миг предо мной промелькнет,

Злого безволья почувствую ль гнет, —

Так же душою горю как свеча,

Так же молитва моя горяча.


Молча пройду я сквозь холод и тьму,

Радость и боль равнодушно приму,

В смерти иное прозрев бытие,

Смерти скажу я: «Где жало твое?»




антология серебрянного века


1869 – 1954



ПОСАД

Слетаясь на хребте сарая,
Ворон и галок кружит стая;
Под сенью трепетных берёз
Звенит на улице покос.
В саду, за частым частоколом
С жужжанием дремотным пчелы
Снуют в малиновых кустах.
Как страж, рябина на часах,
Под ней скамья за воротами-
Сидеть вечерними часами
В беседе мирной старикам,
Крестясь на отдалённый храм
Рукой, в трудах дневных усталой,
Когда в лучах заката алых
Средь синей леса темноты
Горят Киновии кресты.




По морозу бегут саночки -
Везет заинька бараночки.
Одну - козлику,
Одну - котику,
Одну - кошечке,
Одну - розовому ротику -
Сережечке.




антология серебрянного века


? – 1918




О Эрос мой! О бог весенних грез!
Тебя венчают лотосы и розы!
Но ты не здесь, ты – там, где крепко лозы,
Виясь, ползут на дремлющий утес,
Где расцветают золотом мимозы,
Где пьяны солнцем резвые стрекозы,
Где море моет ряд песочных кос,
Ты там цветешь нежнее туберозы,

О бог весенних грез!

Сюда, где бродят белые морозы,
Цветы дрожат в слезах холодных рос,
И горестно качают зыбкие березы
Зелеными волокнами волос,
Ты мне приносишь злые скабиозы,

О бог весенних грез!




Как роза белая, ты бледен и печален,
Твои глаза – небес осенних глубина,
Как бледная луна, тоской любви ужален,
Мятежен, как грозой вспененная волна.

Как бледная луна, тоской любви ужален,
Ты смотришь на меня улыбкой грустных глаз,
Когда весь бурный мир так чуток и хрустален,
Когда топазы звезд любуются на нас.

Когда весь бурный мир так чуток и хрустален,
Твои уста горят желаньем и тоской,
И кажется мне вдруг, что лик луны умален,
Как роза белая, он никнет надо мной.

И кажется мне вдруг, что лик луны умален,
И я твоим огнем навеки сожжена,
Что ты один живешь, тоской любви ужален,
Мятежен, как грозой вспененная волна!




антология серебрянного века


1870 – 1953



В ГОРАХ


Поэзия темна, в словах невыразима:

Как взволновал меня вот этот дикий скат.

Пустой кремнистый дол, загон овечьих стад,

Пастушеский костер и горький запах дыма!


Тревогой странною и радостью томимо,

Мне сердце говорит: «Вернись, вернись назад!» —

Дым на меня пахнул, как сладкий аромат,

И с завистью, с тоской я проезжаю мимо.


Поэзия не в том, совсем не в том, что свет

Поэзией зовет. Она в моем наследстве.

Чем я богаче им, тем больше — я поэт.


Я говорю себе, почуяв темный след

Того, что пращур мой воспринял в древнем детстве:

— Нет в мире разных душ и времени в нем нет!




МУЛЫ


Под сводом хмурых туч, спокойствием объятых,

Ненастный день темнел и ночь была близка,—

Грядой далеких гор, молочно-синеватых,

На грани мертвых вод лежали облака.


Я с острова глядел на море и на тучи,

Остановясь в пути,— и горный путь, виясь

В обрыве сизых скал, белел по дикой круче,

Где шли и шли они, под ношею клонясь.


И звук их бубенцов, размеренный, печальный,

Мне говорил о том, что я в стране чужой,

И душу той страны, глухой, патриархальной,

Далёкой для меня, я постигал душой.


Вот так же шли они при цезарях, при Реме,

И так же день темнел, и вдоль скалистых круч

Лепился городок, сырой, забытый всеми,

И человек скорбел под сводом хмурых туч.




С КОРАБЛЯ


Для жизни жизнь! Вон пенные буруны

У сизых каменистых берегов.

Вон красный киль давно разбитой шкуны.

Но кто жалеет мертвых рыбаков?


В сыром песке на солнце сохнут кости...

Но радость неба, свет и бирюза,

Еще свежей при утреннем норд-осте —

И блеск костей лишь радует глаза.




И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной...

Срок настанет — Господь сына блудного спросит:

«Был ли счастлив ты в жизни земной?»


И забуду я все — вспомню только вот эти

Полевые пути меж колосьев и трав —

И от сладостных слез не успею ответить,

К милосердным Коленам припав.




Мы рядом шли, но на меня

Уже взглянуть ты не решалась,

И в ветре мартовского дня

Пустая наша речь терялась.


Белели стужей облака

Сквозь сад, где падали капели,

Бледна твоя была щека,

И как цветы глаза синели.


Уже полураскрытых уст

Я избегал касаться взглядом,

Но был еще блаженно пуст

Тот дивный мир, где шли мы рядом.




Я к ней вошел в полночный час.

Она спала,— луна сияла

В ее окно,— и одеяла

Светился спущенный атлас.


Она лежала на спине,

Нагие раздвоивши груди,—

И тихо, как вода в сосуде,

Стояла жизнь ее во сне.



В ЦИРКЕ


С застывшими в блеске зрачками,

В лазурной пустой вышине,

Упруго, качаясь, толчками

Скользила она по струне.


И скрипка таинственно пела,

И тысячи взоров впились

Туда, где мерцала, шипела

Пустая лазурная высь,


Где некая сжатая сила

Струну колебала, свистя,

Где тихо над бездной скользила

Наяда, лунатик, дитя.



МОЛОДОСТЬ


В сухом лесу стреляет длинный кнут,

В кустарнике трещат коровы,

И синие подснежники цветут,

И под ногами лист шуршит дубовый.


И ходят дождевые облака,

И свежим ветром в сером поле дует,

И сердце в тайной радости тоскует,

Что жизнь, как степь, пуста и велика.




На поднебесном утесе, где бури

Свищут в слепящей лазури,—

Дикий, зловонный орлиный приют.


Пью, как студеную воду,

Горную бурю, свободу,

Вечность, летящую тут.




антология серебрянного века


1870 – 1942



ЖИЗНЬ


На предвечной колеснице

Мчится жизнь в венце из роз

Блещут огненные спицы

Окровавленных колес.


И спокойною рукою

Сыплет жизнь дары судьбы,

И бегут за ней толпою

Властелины и рабы.


Кто силен — тот побеждает,

Кто упал — не встанет вновь.

И дорогу покрывает

Человеческая кровь.


Заглушает смех рыданье,

С песней слит предсмертный крик.

И над всем царит в сиянье

Равнодушный, вечный лик.




Оттого я о соснах седых,

О задумчивых соснах пою,

Что под сказки их веток густых

Засыпала в родном я краю...

Ведь они для меня берегли

Чуть раскрытых фиалок цветы...

И под ними так чудно цвели

Молодые, как утро, мечты!..

И теперь к ним уйти от людей

Я спешу с наболевшей душой,

И душистой смолою своей

Плачут сосны, склонясь надо мной.

И заветные думы мои...

Только им я одним говорю —

Оттого я о соснах седых,

О задумчивых соснах пою.



В ПУТИ


Какая прелесть в быстром движеньи!

Поезд ли мчится, тройка ль несет —

В немую вечность бегут мгновенья,

Все дальше, дальше, вперед, вперед!..

Тенью минутной люди мелькают —

Не может память их сохранить.

Они наскучить не успевают,

Не успеваешь их полюбить...

Теснятся ели живой стеною

И грустно, грустно мне вслед глядят,

Как будто вместе они со мною,

Раскинув ветви, бежать хотят.

В тумане ночи огни сияют —

В окне далеком горят огни.

Зовут, и манят, и обольщают,

И обещают покой они...

Но мимо, мимо их лживой ласки:

Там тесны стены, там сон гнетет...

Нет, лучше птицей нестись, как в сказке,

Душой свободной — вперед, вперед!



БАЛКОН


Мне снилось... Старый сад. Разрушенный

Едва держалися старинные перила,

И ласковая тень деревьев осенила

Его со всех сторон.

И мы с тобой вдвоем в весенней тишине,

Невольной близостью смущенные, молчали...

Как пел нам соловей, как звезды нам мерцали,

Как жутко-радостно и грустно было мне!..

И знала, знала я, что это только сон,

Что наяву с тобой мы будем вновь чужие,

Что не блеснут нам звезды золотые

И не укроет нас разрушенный балкон.



СТАРЫЕ СЛОВА


Не обещай мне новых слов,—

Не хочет сердце их.

Еще хранит моя любовь

Свет старых слов твоих.


Они рождались под грозой

Тяжелых наших дней,

И горькой выжжены слезой

Они в душе моей.


Оставь их мне...И тихий свет

Отжившим не зови,

Ведь ничего прекрасней нет

Тех старых слов любви!..



ПОД ТОПОЛЕМ


Шепот тополя весною

Я задумчиво ловлю...

Будто слышу над собою

Чье-то робкое "люблю"...


Диким медом и цветами

Пахнет свежая листва,

И туманится мечтами,

И кружится голова.


Тихо веки закрываю...

Жду чего-то и молчу...

Я и знаю, и не знаю...

И хочу, и не хочу...




антология серебрянного века


1872 – 1936



ОСЕННИЕ ОЗЕРА


Протянуло паутину

Золотое «бабье лето»,

И куда я взгляд ни кину -

В желтый траур все одето.

Песня летняя пропета,

Я снимаю мандолину

И спускаюсь с гор в долину,

Где остатки бродят света,

Будто чувствуя кончину.



КОЛЫБЕЛЬНАЯ


Спросили меня: «Что лучше:

Солнце, луна или звезды?» -

Не знал я, что им ответить.


Солнце меня согревает,

Луна освещает дорогу,

Звезды меня веселят.



ПЕЙЗАЖ ГОГЕНА

  

Тягостен вечер в июле,

Млеет морская медь...

Красное дно кастрюли,

Полно тебе блестеть!

Спряталась паучиха.

Облако складки мнет.

Песок золотится тихо,

Словно застывший мед.

Винно-лиловые грозди

Спустит с небес лоза.

В выси мохнатые гвозди

Нам просверлят глаза.

Густо алеют губы,

Целуют, что овода.

Хриплы пастушьи трубы,

Блеют вразброд стада.

Скатилась звезда лилово...

В траве стрекозиный гром.

Все для любви готово,

Грузно качнулся паром.




На площадке пляшут дети.

Полон тени Палатин.

В синевато-сером свете

Тонет марево равнин.

Долетает едкий тмин,

Словно весть о бледном лете.


Скользкий скат засохшей хвои,

Зноя северный припек.

В сельской бричке едут двое,

Путь и сладок, и далек.

Вьется белый мотылек

В утомительном покое.


Умилен и опечален,

Уплываю смутно вдаль.

Темной памятью ужален,

Вещую кормлю печаль.

Можжевельника ли жаль

В тусклом золоте развалин?




антология серебрянного века


1872 – 1940




Какая сила в страсти скрыта!

Как жадно к жизни льнет она!

Давно под крест она зарыта,

На смерть давно обречена,


А вот — руки горячей, сильной,

Пожатье... Тихие слова...

И там, в земле, во тьме могильной

Еще дрожит... еще жива!



ЛИЛИЯ


На болоте топком, на гнилой трясине,

Меж травою сорной, между тростником,

Лилия речная по зеленой тине

Пышно раскидалась девственным цветком.


Все вокруг в болоте гниль и разложенье,

И над этой грязью чистая, одна,

Как в растленном мире светлое виденье

Лилии головка белая видна.


Жизнь идет в трясине весело и дружно:

Гады копошатся, вьются стаи мух.

Лилии в болоте никому не нужно —

К чистоте прекрасной мир болотный глух.


Летний день минует в сладостной дремоте

Для цветка мгновенья жизни коротки, —

И такой же гнилью, как и все в болоте,

Лилии увядшей станут лепестки.




Ночь миновала. Довольно вина.

Спущена ль там на окне занавеска?

Я для разгульных ночей создана,

Не для дневного веселого блеска.


Ночь миновала, и солнце взошло,

Благовест ранний звучит в отдаленье.

Дети проснулись. Порочное зло

Прячется робко в невольном смущенье.


Солнечный луч не согреет меня —

Он ослепляет нечистые очи.

Светлым и чистым — сияние дня,

Грешным — огни лихорадочной ночи.




Прочь, манящие счастья обманы!

Прочь, миражи чарующих снов!

Я иду перевязывать раны

У слабеющих жизни бойцов.


Я иду облегчить их мученье,

Язвы гнойные их исцелить

И предсмертной минуты томленье

Лаской нужной для них осветить.


Если скажут мне: — «Раны кровавой

Страшен вид. Жизнь на радость дана!»

Я отвечу на голос лукавый:

«Отойди от меня, сатана!»




антология серебрянного века


1873 – 1924




Четкие линии гор;

Бледно-неверное море...

Гаснет восторженный взор,

Тонет в бессильном просторе.


Создал я в тайных мечтах

Мир идеальной природы, -

Что перед ним этот прах:

Степи, и скалы, и воды!




Я имени тебе не знаю,

Не назову.

Но я в мечтах тебя ласкаю...

И наяву!

Ты в зеркале еще безгрешней,

Прижмись ко мне.

Но как решить, что в жизни внешней

И что во сне?

Я слышу Нил... Закрыты ставни...

Песчаный зной...

Иль это только бред недавний,

Ты не со мной?

Иль, может, всё в мгновенной смене,

И нет имен,

И мы с тобой летим, как тени,

Как чей-то сон?..



В ДАМАСК


Губы мои приближаются

К твоим губам,

Таинства снова свершаются,

И мир как храм.

Мы, как священнослужители,

Творим обряд.

Строго в великой обители

Слова звучат.

Ангелы, ниц преклоненные,

Поют тропарь.

Звезды - лампады зажженные,

И ночь - алтарь.

Что нас влечет с неизбежностью,

Как сталь магнит?

Дышим мы страстью и нежностью,

Но взор закрыт.

Водоворотом мы схвачены

Последних ласк.

Вот он, от века назначенный,

Наш путь в Дамаск!



МЛАДШИМ


Они Ее видят! они Ее слышат!

С невестой жених в озаренном дворце!

Светильники тихое пламя колышат,

И отсветы радостно блещут в венце.


А я безнадежно бреду за оградой

И слушаю говор за длинной стеной.

Голодное море безумствовать радо,

Кидаясь на камни, внизу, подо мной.


За окнами свет, непонятный и желтый,

Но в небе напрасно ищу я звезду...

Дойдя до ворот, на железные болты

Горячим лицом приникаю - и жду.


Там, там, за дверьми - ликование свадьбы,

В дворце озаренном с невестой жених!

Железные болты сломать бы, сорвать бы!..

Но пальцы бессильны, и голос мой тих.



ЗИМНИЕ ДЫМЫ


Хорошо нам, вольным дымам,

Подыматься, расстилаться,

Кочевать путем незримым,

В редком воздухе теряться,


Проходя по длинным трубам,

Возноситься выше, выше

И клубиться белым клубом,

Наклоняясь к белым крышам.


Дети пламени и праха,

Мы как пламя многолики,

Мы встречаем смерть без страха,

В вольной области - владыки!


Над толпой немых строений,

Миром камней онемелых,

Мы - семья прозрачных теней -

Дышим в девственных пределах.


Воздух медленный и жгучий -

Как опора наших крылий,

Сладко реять дружной тучей

Без желаний, без усилий.


Даль морозная в тумане,

Бледен месяц в глуби синей,

В смене легких очертаний

Мы кочуем по пустыне.



К АРМЯНАМ


Да! Вы поставлены на грани

Двух разных спорящих миров,

И в глубине родных преданий

Вам слышны отзвуки веков.


Все бури, все волненья мира,

Летя, касались вас крылом, -

И гром глухой походов Кира,

И Александра бранный гром.


Вы низили, в смятеньи стана,

При Каррах римские значки;

Вы за мечом Юстиниана

Вели на бой свои полки;


Нередко вас клонили бури,

Как вихри - нежный цвет весны, -

При Чингис-хане, Ленгтимуре,

При мрачном торжестве Луны.


Но, - воин стойкий, - под ударом

Ваш дух не уступал Судьбе, -

Два мира вкруг него недаром

Кипели, смешаны в борьбе.


Гранился он, как твердь алмаза,

В себе все отсветы храня:

И краски нежных роз Шираза,

И блеск Гомерова огня.


И уцелел ваш край Наирский

В крушеньях царств, меж мук земли:

Вы за оградой монастырской

Свои святыни сберегли.


Там, откровенья скрыв глубоко,

Таила скорбная мечта

Мысль Запада и мысль Востока,

Агурамазды и Христа, -


И, ключ божественной услады,

Нетленный в переменах лет,

На светлом пламени Эллады

Зажженный - ваших песен свет!


И ныне, в этом мире новом,

В толпе мятущихся племен,

Вы стали обликом суровым

Для нас таинственных времен.


Но то, что было, вечно живо,

В былом - награда и урок,

Носить вы вправе горделиво

Свой многовековой венок.


А мы, великому наследью

Дивясь, обеты слышим в нем...

Так! Прошлое тяжелой медью

Гудит над каждым новым днем.


И верится, народ Тиграна,

Что, бурю вновь преодолев,

Звездой ты выйдешь из тумана,

Для новых подвигов созрев,


Что вновь твоя живая лира,

Над камнями истлевших плит,

Два чуждых, два враждебных мира

В напеве высшем съединит!




антология серебрянного века


1873 – 1944



НОЧЬЮ


В. С. Миролюбову


Чутко спят тополя... Онемели поля...
Раскрывается ночь бесконечная...
Звезд исполнен простор, в их лучистый убор
Наряжается бездна предвечная...

Пробуждается ум для таинственных дум...
Взор стремится в пространство безбрежное...
В тайный час тишины раскрываются сны
И смиряется сердце мятежное...

Чуток бдительный слух, и уносится дух
На бесшумных волнах Бесконечности...
В звездном вихре миров упадает покров
С молчаливого образа Вечности...




Весна не помнит осени дождливой...
Опять шумит веселая волна,
С холма на холм взбегая торопливо,
В стоцветной пене вся озарена...

Здесь лист плетет, там гонит из зерна
Веселый стебель... Звонка, говорлива,
В полях, лесах раскинулась она...
Весна не знает осени дождливой...

Что ей до бурь, до серого томленья,
До серых дум осенней влажной тьмы,
До белых вихрей пляшущей зимы?!

Среди цветов, средь радостного пенья
Проворен шаг, щедра ее рука...
О, яркий миг, поверивший в века!




Вся мысль моя — тоска по тайне звездной...
Вся жизнь моя — стояние над бездной...

Одна загадка — гром и тишина,
И сонная беспечность и тревога,
И малый злак, и в синих высях Бога
Ночных светил живые письмена...

Hе диво ли, что, чередуясь, дремлет
В цветке зерно, в зерне — опять расцвет,
Что некий круг связующий объемлет
Простор вещей, которым меры нет!

Вся наша мысль — как некий сон бесцельный...
Вся наша жизнь — лишь трепет беспредельный...

За мигом миг в таинственную нить
Власть Вечности, бесстрастная, свивает,
И горько слеп, кто сумрачно дерзает,
Кто хочет смерть от жизни отличить...

Какая боль, что грозный храм вселенной
Сокрыт от нас великой пеленой,
И скорбно мы, в своей тоске бессменной,
Стоим века, у двери роковой!



ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ


Проходит жизнь в томлении и страхе...
Безмерен путь...
И каждый миг, как шаг к угрюмой плахе,
Сжимает грудь...

Чем ярче день, тем сумрачнее смута
И глуше час...
И, как в былом, солжет, солжет минута
Не раз, не раз!

Мой дом, мой кров — безлюдная безбрежность
Земных полей,
Где с детским плачем сетует мятежность
Души моей, —

Где в лунный час, как ворон на кургане,
Чернею я,
И жду, прозревший в жизненном обмане,
Небытия!



ВИФЛЕЕМСКАЯ ЗВЕЗДА


Дитя судьбы, свой долг исполни,
Приемля боль, как высший дар...
И будет мысль — как пламя молний,
И будет слово — как пожар!

Вне розни счастья и печали,
Вне спора тени и луча,
Ты станешь весь — как гибкость стали.
И станешь весь — как взмах меча...

Для яви праха умирая,
Ты в даль веков продлишь свой час,
И возродится чудо рая,
От века дремлющее в нас, —

И звездным светом — изначально -
Омыв все тленное во мгле,
Раздастся колокол венчальный,
Еще неведомый земле!




Я видел надпись на скале:
Чем дальше путь, тем жребий строже.
И все же верь одной земле,
Землей обманутый прохожий...

Чти горечь правды, бойся лжи.
Гони от дум сомненья жало
И каждый искрой дорожи —
Цветов земли в Пустыне мало...

Живя, бесстрашием живи
И твердо помни в час боязни;
Жизнь малодушному в любви
Готовит худшую из казней.



ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ


Текут, текут песчинки
В угоду бытию,
Крестины и поминки
Вплетая в нить свою...

Упорен бег их серый,
Один, что свет, что мгла...
Судьба для горькой меры
Струю их пролила...

И в смене дня и ночи
Скользя, не может нить
Ни сделать боль короче,
Ни сладкий миг пролить...

И каждый, кто со страхом,
С тоской на жизнь глядит,
Дрожа над зыбким прахом,
За убылью следит, —

Следит за нитью тонкой,
Тоской и страхом жив,
Над малою воронкой
Дыханье затаив!



ВЕЧЕР


Подходит сумрак, в мире все сливая,
Великое и малое, в одно...
И лишь тебе, моя душа живая,
С безмерным миром слиться не дано...

Единая в проклятии дробленья,
Ты в полдень — тень, а в полночь - как звезда,
И вся в огне отдельного томленья
Не ведаешь покоя никогда...

Нам божий мир — как чуждая обитель,
Угрюмый храм из древних мшистых плит,
Где человек, как некий праздный зритель,
На ток вещей тоскующе глядит...




Сердце, миг от вечности наследуй
В час, когда по зову бытия
Собрались на древнюю беседу
Звездный мрак, морской прибой и я!




антология серебрянного века


1873 – 1921



ТАВРИЧЕСКИЙ САД


Сад Таврический прекрасный,

Как люблю в тебе я быть,

Хоть тоски моей ужасной

И не можешь истребить.


Только лишь одной природы

Ты имеешь красоты,

Просто всё в тебе: и воды,

И деревья, и цветы.


Просто всё в тебе и мило.

Для меня ты лучший сад.

Как приятно и уныло

Твой, лиясь, шумит каскад!


Ах! на травке на зеленой

Как люблю я здесь сидеть,

Дух имея утомленный,

На струи в слезах глядеть.


Ах! как временем вечерним

Хорошо в тебе Гулять

По тропинкам искривленным

И о милом помышлять.


Как в тебе я ни бываю

И как много ни хожу,

Только им лишь мысль питаю,

Но его не нахожу.


Он меня не повстречает

Никогда в аллеях сих,

Вздохов он не примечает

И не видит слез моих.


Сад Таврический прекрасный,

Нету мне в тебе утех,

Но зато в тебе несчастной

Можно плакать без помех.



ПРИЯТНАЯ СМЕРТЬ


Я хочу, чтоб смерть застала

С трубкою меня в руках;

Чтоб в то время предо мною

Пунш на столике стоял;

Чтоб Милена на коленях

У меня тогда была.

«О всемощная богиня! -

Так бы смерти я сказал. -

Погоди-ка ты немножко,

Дай стакан мне мой допить,

Дай проститься мне с Миленой,

Буду я готов сей час;

Между тем мою ты трубку,

Если хочешь, покури».

Тут бы мигом пунш я допил,

Тут бы уж в последний раз

Милую мою Милену...

К сердцу крепко я прижал

И в минуту восхищенья

Закричал бы так на смерть:

«Что ж ты, глупая, зеваешь,

Ну! рази теперь скорей».



ГИППИУС


Углем круги начерчу,

Надушусь я серою,

К другу сердца подскачу

Сколопендрой серою.


Плоть усталую взбодрю,

Взвизгну драной кошкою,

Заползу тебе в ноздрю

Я сороконожкою.


Вся в мистической волшбе,

Знойным оком хлопая,

Буду ластиться к тебе,

Словно антилопа я.


Я свершений не терплю,

Я люблю — возможности.

Всех иглой своей колю

Без предосторожности.


Винт зеленый в глаз винчу

Под извив мелодии.

На себя сама строчу

Злейшие пародии...



ПОЛ И ПОТОЛОК


...Томится пол, смеситься алчет с полом...

Вяч. Иванов. Из книги «Любовь и смерть»


Томится пол, смеситься алчет с полом,

А потолок смущен, от злости бел,

Волнуется и свой клянет удел,

И сам мечтает о разврате голом.


О, пол, гори пожаром вожделенья,

Рисуй себе хоть Магометов рай,

Но похоти таи обнаруженья

И потолка не соблазняй!..




антология серебрянного века


1873 – 1920



ТОВАРИЩУ


Я верила, что в мертвенной долине
У нас с тобой мечты всегда одне,
Что близких целей, отдыха на дне
Равно страшимся, верные святыне.

Товарищ мой... Врагом ты стал отныне.
Жила слепой в бездонной глубине.
Ты – сновиденьем был в солгавшем сне,
Я – призрак создала в своей гордыне.

Но ты расторг сплоченный мною круг.
Отдай слова, которым не внимал ты.
Отдай мечты. Как мне, им чуждым стал ты, –
Мой враг – моя любовь – источник мук...

Иль может быть, все это сон и ныне –
И ты не враг? И ты, как я, в пустыне?




Пустынный зал. Витрины. Свет и мгла
Здесь борются, как боги Зороастра.
Стремится к свету легкая пилястра.
Брожу одна и к вазе подошла.

Две длинные валюты, два крыла,
Как руки из сквозного алебастра,
Средина округленная, как астра,
Два нежных разветвленья у ствола.

С волнением нежданным пред тобою,
О, бледная подруга, я стою.
Как ты чиста! Влюбленною мечтою
Ловлю мечту прозрачную твою.

Ты чутко спишь. Ты ждешь неутомимо...
Всегда одна. Часы проходят мимо...




антология серебрянного века


1874 – 1947



В ТАНЦЕ


Бойтесь, когда спокойное придет
в движенье. Когда посеянные ветры
обратятся в бурю. Когда речь людей
наполнится бессмысленными словами.
Страшитесь, когда в земле кладами
захоронят люди свои богатства.
Бойтесь, когда люди сочтут
сохранными сокровища только
на теле своем. Бойтесь, когда возле
соберутся толпы. Когда забудут
о знании. И с радостью разрушат
узнанное раньше. И легко исполнят
угрозы. Когда не на чем будет
записать знание ваше. Когда листы
писаний станут непрочными,
а слова злыми. Ах, соседи мои!
Вы устроились плохо. Вы все
отменили. Никакой тайны дальше
настоящего! И с сумою несчастья
вы пошли скитаться и завоевывать
мир. Ваше безумие назвало самую
безобразную женщину - желанная!
Маленькие танцующие хитрецы!
Вы готовы утопить себя
в танце.

НЕ СЧИТАЙ


Мальчик, значения ссоре не придавай.
Помни, большие - странные люди,
Сказав друг другу самое злое,
завтра готовы врагов друзьями назвать.
А спасителю другу послать обидное
слово. Уговори себя думать, что злоба
людей неглубока. Думай добрее
о них, но врагов и друзей
не считай!

ТОГДА

Ошибаешься, мальчик! Зла - нет.
Зло сотворить Великий не мог.
Есть лишь несовершенство.
Но оно так же опасно, как то,
что ты злом называешь.
Князя тьмы и демонов нет,
Но каждым поступком
лжи, гнева и глупостей
создаем бесчисленных тварей,
безобразных и страшных по виду,
кровожадных и гнусных.
Они стремятся за ними,
наши творенья! Размеры
и вид их созданы нами.
Берегися рой их умножить.
Твои порожденья тобою
питаться начнут. Осторожно
к толпе прикасайся. Жить трудно,
мой мальчик, помни приказ:
жить, не бояться и верить.
Остаться свободным и сильным.
А после удастся и полюбить.
Темные твари все это очень
не любят. Сохнут и гибнут
тогда.

ЗАХОЧЕШЬ


В знак победы, милый
мой мальчик, платье
цветное ты не надень.
Победа была, а бой будет.
Не смогут тебя победить.
Но выйдут биться с тобою.
Твою прошлую жизнь прозревая,
сколько блестящих побед
и много горестных знаков я вижу.
Но победа тебе суждена,
если победу
захочешь.




антология серебрянного века


1874 – 1925


ОСЕНЬ


Я знала давно, что я осенняя,
Что сердцу светлей, когда сад огнист,
И все безогляднее, все забвеннее
Слетает, сгорая, осенний лист.
Уж осень своею игрой червонною
Давно позлатила печаль мою,
Мне любы цветы — цветы спаленные
И таянье гор в голубом плену.
Блаженна страна, на смерть венчанная,
Согласное сердце дрожит, как нить.
Бездонная высь и даль туманная, —
Как сладко не знать… как легко не быть…




Вот на каменный пол я, как встарь, становлюсь.
Я не знаю кому и о чем я молюсь.
Силой ладной мольбы, и тоски, и огня
Растворятся все грани меж «я» и не-«я».
Бели небо во мне — отворись! Отворись!
Если пламя во тьме — загорись! Загорись!
Чую близость небесных и радостных встреч.
Этот миг, этот свет как избыть? Как наречь?




Как много было их, — далеких, близких,
Дававших мне волнующий ответ!
Как долго дух блуждал, провидя свет,
Вождей любимых умножая списки,
Ища все новых для себя планет
В гордыне Ницше, в кротости Франциска,
То ввысь взносясь, то упадая низко!
Так все прошли, — кто есть, кого уж нет...
Но чей же ныне я храню завет?
Зачем пустынно так в моем жилище?
Душа скитается безродной, нищей,
Ни с кем послушных не ведя бесед...
И только в небе радостней и чище
Встает вдали таинственный рассвет.



ДВЕ ВО МНЕ


Две их. Живут неразлучно,
Только меж ними разлад.
Любит одна свой беззвучный,
Мертвый, осенний сад.
Там все мечты засыпают,
Взоры скользят, не узнав,
Слабые руки роняют
Стебли цветущих трав.
Солнце ль погасло так рано?
Бог ли во мне так велик? —
Любит другая обманы,
Жадный, текущий миг.
Сердце в ней бьется тревогой:
Сколько тропинок в пути!
Хочется радостей много,
Только — их где найти?
«Лучше друг с другом расстаться!»
«Нет мне покоя с тобой!»
«Смерть и забвение снятся
Под золотою листвой!»
Вечер наступит унылый,
Грустной вернется она.
«Как ты меня отпустила?»
«Это твоя вина!»
Вновь разойдутся и снова,
Снова влечет их назад.
Но иногда они вместе
Спустятся в тихий сад.
Сядут под трепетной сенью,
В светлый глядят водоем,
И в голубом отраженьи
Им хорошо вдвоем.




антология серебрянного века


1874 – 1952



ГАРМОНИЯ

Тяжёл мне вечный шум житейской суеты,
И утончённый яд беседы злой и праздной,
Пустой калейдоскоп, всегда однообразный,
Мучительной для глаз и яркой пестроты.
Он утомляет ум, несёт усталость взгляду...
Люблю я тихие часы с тобой вдвоём,
Когда счастливые молчим мы - об одном,
Впивая сумерек спокойную отраду.
Благословляю я святую тишину
Что дышет нежностью задумчивой и ясной...
И наши две души сливаются в одну,
Как две мелодии в гармонии согласной!..




антология серебрянного века


1874 –1923



КОЛЕСА


Сон молнийный духовидца
Жаждет выявиться миру.
О, бессмысленные лица!
О, разумные колеса!

Ткут червонную порфиру,
Серо-бледны, смотрят косо
И под гул я строю лиру
За ударом мчатся нити.

И на лицах нет вопроса,
И не скажут об обиде.
И зубчатые колеса
Поцелуев вязких ищут.

На железный бег смотрите!
Челноки, как бесы, рыщут.
Напевая дикой прыти,
Свиристит стальная птица.

Рычаги, качаясь, свищут.
Реют крылья духовидца.




антология серебрянного века


1875 – 1957



БЕЛАЯ НОЧЬ


Я ходил по Петербургу ночью,
Белой ночью, вдоль пустых каналов,
И холодные сжимал перила
Над водою черной наклоняясь

В темном зеркале канала спали
Опрокинувшихся зданий стены
И в воде мерцали стекла окон,
Что в заре вверху дома горели.

Не у этих ли решетки видел
Достоевский Настеньку когда-то
Как она глядела безнадежно
В ту же воду сонную канала.

И в ту ночь заря с печалью тихой
Отражалась в окнах, как сегодня
А в зеленом небе золотился
Тот же самый шпиль Адмиралтейства.

В тишине шаги звучали эхом,
Когда шел я гулким переулком,
Где во мгле домов пустуют стены
За глухою линией заборов.

И все так же эхо повторяет
Одинокий шаг осиротелых
Тех, кто Настеньку свою утратил
Белой ночью, средь пустынных улиц.



УЛЫБКА СТРАННЫХ ГУБ...


Улыбка странных губ неправильным узором
Стоит передо мной и бледное лицо
С упорным взглядом глаз и дерзкими бровями
Склоненное ко мне бесстрастное молчит.

И я молчу и пью отраву сновиденья
Вернуться не спешу в плен беззаботных дней
Передо мной стена холодная, немая —
За ней сад ласк встает туманной грезы плод.




антология серебрянного века


1876 – 1941




В беспамятстве небесный свод над нами,

В беспамятстве простертая земля,

В беспамятстве раскинулись — хлебами

И семенами пьяные поля...


Ночей и дней, лучей и тьмы томленье,

И смерть, и сон — всё сны, всё сны мои, —

И ты одна в последнем ощущенье,

И звездный свет, весь свет — в твоей крови!




Друг! скажу тебе несказанное:

Не в прекрасном зри красоту,

Но тропой иди безуханною —

И во мраке иди, как в свету!


Возлюби свое вожделение,

Возлюби свои слезы и смех, —

И да будет твой день — откровение,

И да будет правдой — твой грех.


Причастись земного желания,

О пойми как душу свой прах, —

И единое узришь сияние

В дольнем сумраке и небесах!




Есть одиночество в страдании,

В разлуке смертной, в увядании,


В пренебрежении друзей,

В слезах покинутых детей,


В неутоленном ожидании

Наложниц, жен и матерей —


И даже в сладостном скитании

Средь чуждых и родных степей...




Иначе, как стихами, говорить

Я не могу, — так решено не мною;

Но я — пленен волшебною игрою,

Но я в струну преображаю нить,


Созвучную с мечтательной, — другою;

Я не могу не верить, не любить,

Я не могу — отчалить и не плыть, —

Не я плыву: так решено волною!


Волшебных арф созвучны голоса —

Там наверху, где в пламени роса,

И здесь внизу — над тишиной мирскою,

Где я, припав к земле, свой голос строю.

Я все созвучья в тишине открою.

Не я пою, но — в пламени роса!




Передрассветный сумрак долог,

И холод утренний жесток.

Заря, заря!

Ф. Сологуб


Писать стихи — опять писать стихи, —

Опять с таким неистовым волненьем!..

Да будут строки вещие легки,

Да будут жечь сердца своим стремленьем —


К тем темным берегам, которых не достичь

Рожденному водой, горящему — как пламя!

Мне суждено лишь звучными стихами

Скликать слова — и этот гулкий клич


Назвать сонетом, напечатать в книге

За книгой книгу, за волной волну...

Вот к берегам хоть издали прильну, —

Солью всю вечность в том едином миге,


Когда сам Бог — влюбленный — землю любит,

Ее одну — и никого не губит!



СЕЯТЕЛЬ


Над колыбелью и могилой

Одна проносится весна,

Господь идет и с вечной силой

Бросает жизни семена.


Рука Господня не устанет, —

Рождает небо и земля,

Надежда мира не обманет, —

Взойдут обильные поля.


О, братья! солнце, тучи, звезды

Все сеял в мудрости Господь:

Он греет трепетные гнезда,

Лелеет сладостную плоть;


Он пламень чистый зажигает —

И в чистой радости своей

Одной улыбкою сияет

В мерцанье звезд, на дне очей...


И в тайной радости блаженны

Святые жизни семена —

Одни цветы Его вселенной,

Единой мысли глубина!



УЗЕЛ


Не развязать узла Господня,

Урочных нитей не порвать, —

Того, что завтра — не узнать,

И можно ль знать, что есть сегодня?


Бегут незнаемые воды, —

И где предел бессменных вод?

И все бегут, бегут вперед

Без кротости и без свободы.


Была ль на то Господня воля?

Его души не разгадать,

И воды вечные понять —

Не человеческая доля!..


Но Боже! для чего ж сердцам,

Равно — послушным и смятенным —

Ты дал стремленье к вожделенным

И вечно-дальним берегам?




Спроси у солнца, спроси у моря,

Спроси у ветра, у тишины —

Они ответят, друг с другом споря,

Что ты им равен, что все равны.

Спроси у мысли, спроси у духа,

Иль к вещей песне склоняя ухо, —

Чему ты равен, и что ты есть?

Они ответят, что ты свободней —

Своей ли волей или Господней —

Что ты неравен тому, что есть:

Ты ярче солнца, грознее моря,

Певучей ветра — дух тишины,

Себе не веря, со всеми споря

И — все сжигая земные сны!




На приглашение ехать заграницу.


Уже играя плещут волны,

Зовут иные берега,

Но не грущу, — мечты безмолвны,

И воля мне не дорога.


Мне не мила страна родная,

Не манит чуждая страна:

Повсюду — жизнь и смерть людская,

Повсюду — солнце и весна.


Найду ли я в скитанье сладость?

Но и в скитанье есть печаль!

Везде печаль, везде и радость!

И — близкой радости мне жаль...




Мне кажется — есть внутренняя связь

Между железом крыш и светом лунным, —

Как тайна света в волны ворвалась,

Как есть печаль — одна — в напеве струнном,


Когда ты пальцы водишь по струнам,

Когда гнетешь руками их молчанье...

Пройдем, как сон по розовым волнам,

Пройдем вдвоем в вечернем ожиданье!


Сегодня ночь таит опять желанья. —

Все, все желанья — в золотой луне,

Когда она, как золото страданья,

Стоит в неозаренной глубине...


Но вот сейчас сойдет восторг ко мне,

Сейчас все крыши вспыхнут от желанья!




Закон чего? — закона нет,

Есть бездна пустоты.

И в бездну жадно смотришь ты...


Пустынный воздух глух и нем.

За мраком — мрак иль свет?..

И человек кричит: зачем?

И ночь молчит в ответ.




антология серебрянного века


1876 – 1943



СВЕТЛАЯ


Горе! цветы распустились... пьянею.

Бродят, растут благовонья бесшумно.

Что-то проснулось опять неразумно,

Кто-то болезненно шепчет: «жалею».


Ты ли опять возвратилась и плачешь?

Светлые руки дрожат непонятно...

Косы твои разбежались... невнятно

Шепчут уста... возвратилась и плачешь.


Звездное небо, цветы распустились...

Медленно падают тусклые слезы.

Слышны укоры, проснулись угрозы...

Горе! цветы распустились!




Чаща лесная,

Где бродят отшельники

Радость моя!

из песен Будды-Гаутамы.


Мир вам, о горы!

Молчанье ночи

— Сила моя.

Молитва единая,

Имя Единое

— Скала моя.

Чаща лесная,

Где бродят отшельники,

— Радость моя.

Где прыгают зайцы,

Где горные козы,

— Земля моя.

Сны и виденья —

Призраки мира

И мир невещественный

— Борьба моя.

Цепи, дороги,

Тюрьмы, свобода

— Судьба моя.

Рубище странника,

В нем алмаз драгоценный

— Тайна моя.




антология серебрянного века


1876 – 1952




На острове моих воспоминаний

Есть серый дом. В окне цветы герани...

Ведут три каменных ступени на крыльцо...

В тяжелой двери медное кольцо...


Над дверью барельеф: меч и головка лани,

А рядом шнур, ведущий к фонарю...

На острове моих воспоминаний

Я никогда ту дверь не отворю.




Н. М. Минскому


Есть у сирени темное счастье —

Темное счастье в пять лепестков!

В грезах безумья, в снах сладострастья,

Нам открывает тайну богов.


Много, о много, нежных и скучных

В мире печальном вянет цветов,

Двулепестковых, четносозвучных....

Счастье сирени — в пять лепестков!


Кто понимает ложь единений,

Горечь слияний, тщетность оков,

Тот разгадает счастье сирени —

Темное счастье в пять лепестков!



СНЕГ


О, как я жду тебя! Как долго, долго жду я!..

Затихло всё... Должно быть, близок ты...

Я ветер позвала. Дыханьем смерти дуя,

Он солнце погасил и, злясь и негодуя,

Прогнал докучных птиц и оборвал цветы.


О, дай мне грез твоих бестрепетных и чистых!

Пусть будет сон мой сладок и глубок...

Над цепью туч тоскующих и мглистых

Небесных ландышей воздушных и пушистых

Ты разорви серебряный венок!


Как белых бабочек летающая стая,

Коснешься ты ресниц опущенных моих...

Закинув голову, отдам тебе уста я,

Чтоб, тая, мог ты умереть на них!




Меня любила ночь, и на руке моей
Она сомкнула черное запястье...
Когда ж настал мой день — я изменила ей
И стала петь о солнце и о счастье.

Дорога дня пестра и широка —
Но не сорвать мне черное запястье!
Звенит и плачет звездная тоска
В моих словах о солнце и о счастье!



Я


Я — белая сирень. Медлительно томят
Цветы мои, цветы серебряно-нагие.
Осыпятся одни — распустятся другие,
И землю опьянит их новый аромат!

Я — тысячи цветов в бесслитном сочетанье,
И каждый лепесток — звено одних оков.
Мой белый цвет — слиянье всех цветов,
И яды всех отрав — мое благоуханье!

Меж небом и землей, сквозная светотень,
Как пламень белый, я безогненно сгораю...
Я солнцем рождена и в солнце умираю...
Я жизни жизнь! Я — белая сирень!




Тоска, моя тоска! Я вижу день дождливый,
Болотце топкое меж чахнущих берез,
Где, голову пригнув, смешной и некрасивый,
Застыл журавль под гнетом долгих грез.

Он грезит розовым, сверкающим Египтом,
Где раскаленный зной рубинность в небе льет,
Где к солнцу, высоко над пряным эвкалиптом,
Стремят фламинго огнекрылый взлет...

Тоска, моя тоска! О будь благословенна!
В болотной темноте тоскующих темниц,
Осмеянная мной, ты грезишь вдохновенно
О крыльях пламенных солнцерожденных птиц!




Я знаю, что мы не случайны,
Что в нашем молчаньи — обман...

Бездонные черные тайны

Безмолвно хранит океан!


Я знаю — мы чисты, мы ясны,
Для нас голубой небосвод...

Недвижные звезды прекрасны

В застывшей зеркальности вод!


Я знаю — безмолвия полный
Незыблем их тихий приют...

Но черные сильные волны

Их бурною ночью сольют!




Я синеглаза, светлокудра
Я знаю — ты не для меня...
И я пройду смиренномудро,
Молчанье гордое храня.

И знаю я — есть жизнь другая,
Где я легка, тонка, смугла,
Где, от любви изнемогая,
Сама у ног твоих легла...

И, замерев от сладкой муки,
Какой не знали соловьи,
Ты гладишь тоненькие руки
И косы черные мои.

И, здесь не внемлющий моленьям,
Как кроткий раб, ты служишь там
Моим несознанным хотеньям,
Моим несказанным словам.

И в жизни той живу, не зная,
Где правда, где моя мечта,
Какая жизнь моя, родная, —
Не знаю — эта, или та...





Иду по безводной пустыне,
Ищу твой сияющий край.
Ты в рубище нищей рабыни
Мой царственный пурпур узнай!

Я близко от радостной цели...
Как ясен мой тихий закат!
Звенят полевые свирели,
Звенят колокольчики стад...

Ты гонишь овец к водопою —
Как ясен твой тихий закат!
Как сладко под легкой стопою
Цветы полевые шуршат!

Ты встанешь к стене водоема,
Моим ожиданьям близка,
Моею душою влекома,
В далекие смотришь века...

Замучена зноем и пылью,
Тоскою безводных степей,
Так встречусь я с тихой Рахилью —
Блаженною смертью моей...



ВОСТОК


Мои глаза,
Фирюза-бирюза,

Цветок счастья.

Взгляни. Пойми.
Хочешь? Сними

С ног запястья...


Кто знает толк,
Тот желтый шелк

Свивает с синим.

Ай, и мы вдвоем
Хочешь? — совьем

И скинем.


Душна чадра!
У шатра до утра

В мушкале росистой

Поцелуй твой ждала,
Как мушкала,

Ай, душистый...


Придет черед,
Вот солнце зайдет

За Тах-горою,

Свои глаза
Фирюза-бирюза,

Хочешь? — закрою...




Он ночью приплывет на чёрных парусах

Серебряный корабль с пурпурною каймою!

Но люди не поймут, что он приплыл за мною

И скажут — «Вот луна играет на волнах»...


Как чёрный серафим три парные крыла,

Он вскинет паруса над звездной тишиною!

Но люди не поймут, что он уплыл со мною

И скажут — «Вот она сегодня умерла».




антология серебрянного века


1876 – 1967



БЕЛАЯ НОЧЬ


Небо хрустальное сине.
Тихие звезды, мерцая,
Светят небесной пустыне
В ночи тоскливые мая.

Сонная грезит столица.
И отразились устало
Темные бледные лица
В зеркале темном канала.



ЧЕРНАЯ ВЕНЕРА


Темноликая, тихой улыбкою
Ты мне душу ласкаешь мою.
О, прости меня, если ошибкою
Я не так Тебе песни пою.

Ты рассыпала щедро узорами
Светляков золотые огни.
Благосклонными вещими взорами
На открывшего душу взгляни!

Черно-синими звездными тканями
Ты вселенной окутала сон.
Одинокий, с простертыми дланями,
Я взываю к Царице Времен.

Ты смеешься очами бездонными,
Неисчетные жизни тая...
Да прольется над девами сонными
Бесконечная благость Твоя!

Будь щедра к ним, о Матерь Великая,
Сея радостно в мир бытие,
И прими меня вновь, Темноликая,
В благодатное лоно Твое!




Серебряной звездой стремлюсь я темноте,
Ни ветра не боясь, ни зноя, ни мороза,
Сквозь волны хаоса, куда всевластно греза
Мой дух влечет, где блещет на кресте
В сиянье пурпурном мистическая роза.

Пусть лики строгие мне преграждают путь;
Пусть волны черные ярятся, негодуя,
И леденящий вихрь пытается вдохнуть
Бессильный трепет мне в тоскующую грудь —
Звездой серебряной к той розе припаду я.




антология серебрянного века


1876 – 1943




Вы любили на широком
просторе вольных рифм моих...


Да, нам любовь цвела и пела
На вольной воле Блока рифм.
Искали мы с Андреем Белым
Мудреной рифмы логарифм.

Мы за Ахматовой метались
От душной страсти без ума,
Для Кузмина мы наряжались
И в маркизет и в гро-дама.

Мы отдыхали на Бальмонте —
Лесной поляне трав и мха,
И нами в Брюсове-архонте
Не узнан каторжник стиха.

Нас Вячеслав Великолепный
И причащал и посвящал,
Для нас он мир в эдем вертепный —
В обоих смыслах — обращал.

Где изнывала, токи крови
Лия, стенающая тварь,
Он воздвигал и славословил
Свой торжествующий алтарь.

Кровь Сатаны храня в Граале,
Христа в Диониса рядил,
И там, где, корчась, умирали,
Благословлял — и уходил.




Некогда подумать о себе,
О любви, никем не разделенной.
Вся-то жизнь — забота о судьбе,
О судьбе чужой, непобежденной.

Весь-то день — уборка и плита,
Да еще аптекарские склянки.
Вся-то ночь — небесная мечта,
Бред Кассандры — или самозванки?

Долго, долго не ложится тень.
Утро настает незванно рано.
Но и днем сквозь усталь, пыль и лень
Слышны ей — лесные флейты Пана.




Без лета были две зимы,
Две мглы, две темноты.
Два года каторжной тюрьмы,
Два года рабской немоты

Я вынесла. А ты?

Я не сдаюсь. Смеюсь, шучу
В когтях у нищеты,
Пишу стихи, всего хочу,
Как хлеба — красоты.

Я не грущу. А ты?

В двухлетней пляске двух теней
Обмана и Тщеты
Я вижу только сон о сне
Последней пустоты.

И я — свой сон — как ты.




антология серебрянного века


1876 – 1932




Ярко кристальны, чисты и священны

Жизней былых отраженья.

Звуки созвучны, слова соименны,

Радостны душ озаренья.

Праведно вечная сила закона,

Крыл еле слышных шуршанье.

И вдалеке, как фигура дракона,

Мрачной земли очертанье.




Мозг разгорается мыслью иною,

Темных веков распахнулась картина,

Мощные крылья растут за спиною,

Будет и было слилось во едино.

Ломанных молний горящие прутья

В пепел сжигают покров мой телесный,

Кончен на долго покой перепутья;

Возле Могучий — незримый, безвестный.



ПРЕДРАССВЕТНАЯ МГЛА


Полночная мечта меж зорьных берегов,

Невидимой струи эфира трепетанье,

Мелодия несказанных стихов,

Теней предсветных лунное сиянье.

Недвижный бег закатных облаков,

Трехцветных рос кристальное блистанье,

Паренье душ свободных от оков,

Земных страстей уснувшее желанье.

Вибраций голубых беззвучная волна,

Огонь любви безтрепетных горений,

Мгла предрассветная, ты вся полна

Мучительных и ярких откровений.



ЗАПАХ ВЯНУЩИХ, СКОШЕННЫХ ТРАВ


Птиц—ночных привидений мельканье.

Бархат нежно зеленых мурав,

Переливчатых звезд трепетанье.

Светляков неисчерпанный клад,

Чрезполосье не сжатого хлеба,

И клочками багряный закат,

В синеве утонувшего неба.

С вами я свое лучшее слил

Радость жизни глубоко объемлю.

Я Тобою опять полюбил

Дни и ночи, и небо, и землю.




антология серебрянного века


1877-1932




Одилону Рэдону


Я шел сквозь ночь. И бледной смерти пламя

Лизнуло мне лицо и скрылось без следа...

Лишь вечность зыблется ритмичными волнами.

И с грустью, как во сне, я помню иногда

Угасший метеор в пустынях мирозданья,

Седой кристалл в сверкающей пыли,

Где Ангел, проклятый проклятием всезнанья,

Живет меж складками морщинистой земли.




И будут огоньками роз

Цвести шиповники, алея,

И под ногами млеть откос

Лиловым запахом шалфея,

А в глубине мерцать залив

Чешуйным блеском хлябей сонных,

В седой оправе пенных грив

И в рыжей раме гор сожженных.

И ты с приподнятой рукой,

Не отрывая взгляд от взморья,

Пойдешь вечернею тропой

С молитвенного плоскогорья...

Минуешь овчий кош, овраг...

Тебя проводят до ограды

Коров задумчивые взгляды

И грустные глаза собак.

Крылом зубчатым вырастая,

Коснется моря тень вершин,

И ты возникнешь, млея, тая,

В полынном сумраке долин.



ДЕМОНЫ ГЛУХОНЕМЫЕ


Кто так слеп, как раб Мой? и глух,

как вестник Мой, Мною посланный?

Исайя 42,19


Они проходят по земле,

Слепые и глухонемые,

И чертят знаки огневые

В распахивающейся мгле.


Собою бездны озаряя,

Они не видят ничего,

Они творят, не постигая

Предназначенья своего.


Сквозь дымный сумрак преисподней

Они кидают вещий луч...

Их судьбы - это лик Господний,

Во мраке явленный из туч.




антология серебрянного века


1877-1913


ГАЗЕТНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ.

ВЕРБЛЮЖЬЕГО ПУХА

ОСОБО ТЕПЛЫЕ ФУФАЙКИ,

КАЛЬСОНЫ, ЧУЛКИ И НАЖИВОТНИЧКИ


Это делается так: ловят в засаду молодых светлых духов, длинноватых и добрых, похожих на золотистых долговязых верблюжат, покрытых пухом святого сияния. Сгоняют их в кучу, щелкая по воздуху бичем, и нежные, добродушные создания, слишком добрые, чтобы понять, как это делают боль, толпятся, теснятся, протягивая друг через друга шеи, жмутся о грубую загородку, теряя с себя в тесноте свой нежный пух.
Этот-то пух небесных верблюжат, особо теплый весенним живописным теплом, и собирают потом с земли и ткут из него фуфайки.
- А как же бедных верблюжат так и убьют? - спросили меня с беспо- койством.
- Чего их убивать, - их погоняют, погоняют, пока пух с них пообобьется, да и выпустят обратно в небо до следующего раза, а пух у них отрастает в одну минуту еще лучше прежнего.




Шел дождь, было холодно. У вокзала в темноте стоял человек и мок.

Он от горя забыл войти под крышу. Он не заметил, как промок и озяб.

Он даже стал нечаянно под самый сток...
Он не заметил, что озяб, и все стоял, как поглупевшая, бесприютная птица, и мок.

А сверху на него толстыми струями, пританцовывая и смеясь, лилась - вода...
Дня через три после этого он умер.
Это был мой сын, мой сын, мое единственное, мое несчастное дитя.
Это вовсе не был мне сын, я его и не видала никогда, но я его полюбила за то, что он мок, как бесприютная птица, и от глубокого горя не заметил этого.




А теплыми словами потому касаюсь жизни,

что как же иначе касаться раненого?

Мне кажется, всем существам так холодно, так холодно.
Видите ли, у меня нет детей, -

вот, может, почему я так нестерпимо люблю все живое.
Мне иногда кажется, что я мать всему.




Иногда даже очень скромный юноша думает,

какой я милый, и хочет погладить себя по шее к подбородку.
Нельзя в солнечный добрый день не любить своей щеки

и своего округлого подбородка.
И он тут же конфузится.




Вянут настурции на длинных жердинках.
Острой гарью пахнут торфяники.

Одиноко скитаются глубокие души.
Лето переспело от жары.

Не трогай меня своим злым током...
Меж шелестами и запахами переспелого, вянущего лета

Бродит задумчивый взгляд,
Вопросительный и тихий.

Молодой - вечной молодостью ангелов - и мудрый.
Впитывающий опечаленно предстоящую неволю, тюрьму и чахлость

Изгнания из стран лета.




Радость летает на крыльях,
И вот весна,
Верит редактору поэт;
Ну – беда!

Лучше бы верил воробьям
В незамерзшей луже.
На небе облака полоса –

Уже -уже...
Лучше бы верил в чудеса.
Или в крендели рыжие и веселые,
Прутики в стеклянном небе голые.
И что сохнет под ветром торцов полотно.
Съехала льдина с грохотом.
Рассуждения прервала хохотом.
Воробьи пищат в весеннем
Опрокинутом глазу. – Высоко.



ЛЕНЬ


И лень.
На пруду сверкающая шевелится
Шевелень.
Бриллиантовые скачут искры.
Чуть звенится.
Жужжит слепень.
Над водой
Ростинкам лень.




Изгибы сосновых ветвей - как пламя.
В вечернем небе над дюной стоят золотые знаки.




антология серебрянного века


1877 – 1957




Лебеди, белые лебеди!
Снова к нам, не забыли.
От вашего крика, от шелеста крыльев
земля сбрасывает белую шубу.
Помните, вы улетали и гнался за вами снежный буран.
Я провожал вас.
Лебеди, белые лебеди!
Дни проходили в молчании.
Хмурые тучи по сердцу ходили.
Лебеди, как высоко вы летите…
Если б и мне полетать!..




антология серебрянного века


1877 – 1947



ПЕТЕРБУРГСКИЕ СУМЕРКИ


Сегодня звуки и движенья
Заворожил упавший снег,
И нежностью изнеможенья
Овеян уличный разбег.

Беззвучно движется трамваи,
Шипя на мерзлых проводах.
Скользят полозья, развевая
На поворотах снежный прах.

Деревья, выступы, решетки
Светло одеты в белый пух.
Весь город стал такой нечеткий,
Притих, задумался, потух.

И ждет, когда над ним сомкнется
Вечерний сумрак не спеша.
И с этим сумраком сольется
Его холодная душа.

На площадях, во мгле простертых,
Пока не вспыхнул рой огней,
Встают забытые когорты
Неуспокоенных коней.




В провинциальной тишине,

В уснувшем доме, по привычке,

Ты заплетаешь на окне

Свои червонные косички.


Побудь со мною. Не ложись.

Я загрустил невыразимо.

Ведь я искал большую жизнь,

А жизнь прошла куда-то мимо.


Прохладна ночь. Трава влажна.

Гудят жуки над майской грядкой.

Серебро-желтая луна

Из-за угла глядит украдкой,


Дивясь тому, что ты не спишь,

Что ей светить пришлось так рано

Среди берез и серых крыш,

Как на пейзаже Левитана.




Все побеждая и комкая,

Движется черная ночь.

Жалоба чья-то негромкая.

И не могу я помочь.


Сбудется. Жду и не сетую.

Скорбь затаил и терплю.

Землю, в оковы одетую,

Глубже и горше люблю.




Две девушки молча глядели

На улицу вниз из окна.

Карминные отблески рдели

За далью, где площадь видна.


А день уходил. И не мог он

Сказать о свободной весне,

Касаясь распахнутых окон

И бледных головок в окне.


Ушел. На вечернем соборе

Горел потухающий крест.

А снизу, в банкирской конторе,

Рожки осветили подъезд.


Потом в магазине «Адели»

В окне манекены зажглись.

И долго, мечтая, глядели

Две девушки в сумерки, вниз.



КРАСНАЯ ГВОЗДИКА


Осени хмурой пригрезился май,

Празднество улиц и флаги, и клики.

Кто нас увлек в этот солнечный край,

Дал нам букетики красной гвоздики?


Девушка с нимбом волос золотых,

Шли мы к одной ослепительной цели.

Знал я твой голос. Теперь он затих.

Речи твои навсегда отзвенели.


Осенью нам улыбнулась весна

И на окошке моем позабыла

Эти цветы, что дарила она

Юным и смелым, в ком жажда и сила.


Стал окрыленным твой друг и поэт

Сумрачных будней, больного напева.

В душу он принял от молнии свет,

Сердце открыл для восторга и гнева.


Где же надежды и что же сбылось?

Только ночами пустынными снится

Девушка с нимбом лучистых волос,

Голос, как песня, и взгляд, как зарница...


Нет ни единого в небе луча.

Вихри ненастные мечутся дико.

В темных стенах, на груди, у плеча,

Красная, красная сохнет гвоздика.




Он твои весенние цветы

Грубо смял и бросил, не любя.

Я заметил, как смотрела ты

На врага, убившего тебя.


И тогда я понял: ты сильна...

Ты сильней того, кто победил.

Есть в тебе такая глубина,

Где поют потоки светлых сил.


Есть в тебе такая благодать,

От которой легче жизни плен.

Ты умеешь только отдавать,

Ничего не требуя взамен.




Я одинок среди людей,

Моя душа чужда для них.

И в этом горе дней моих,

Трагедия судьбы моей.


Когда бывает больно мне —

Во мне не злоба, а печаль.

Мне всех людей безмерно жаль

В их темноте, в их тусклом сне.


Но умолкаю и таюсь.

И, уходя в ночную тьму,

Несу, ненужный никому,

Никем не понятую грусть.



СНЕГ


Целый день не перестанут падать

Хлопья снега, легкие, как пух.

Мне сегодня доброй ласки надо,

Перед кем-то жаловаться вслух.


Рассказать мне хочется, как много

Растерял я силы и огня,

Как длинна была моя дорога,

Как настигли сумерки меня.


Эти хлопья медленного снега

Все покроют белой пеленой.

Словно путник, жаждущий ночлега,

Убаюкан буду тишиной.


Мне дана последняя отрада

Тихих жалоб, сиротливых нег...

Целый день устало будет падать,

Все покроет легкий чистый снег.



МЕСЯЦ И ПОЭТ


Выходит месяц на дорогу.

Он тих. Печаль его стара.

Мы подружились понемногу

И вместе бродим до утра.


Кто на свиданье вышел первым,

Тот ждет, пока придет другой.

Сегодня он прижался к вербам

И сторожит ночной покой.


Мне стало чуждо все дневное,

Моей тоске исхода нет.

Забвенье ночи любят двое —

Наивный месяц и поэт.


Один плетет лучи и тени,

Рядит в алмазы лес и луг.

Другой в кругу своих видений —

Бесплотных, ласковых подруг.


И безутешный, и безмолвный,

Я до утра брожу один,

Когда его скрывают волны

Прозрачно-облачных равнин.


Никто не видел и не слышал,

Как плакала душа моя.

Прощай. Ты нынче первым вышел,

А завтра первым буду я.




антология серебрянного века


1877 – 1930



НА ПУТИ В ДАМАСК


Я ношу стальную маску,

Трепеща от жгучих ласк.

Но увижу чудо-сказку

На пути моем в Дамаск.


Грешный Савл! В тоску видений

Отойди на долгий день.

И для белых наслаждений

Рясу черную надень.


Полный черных чар злодейских

Тайной новою владей.

От обманов иудейских

К берегам иных людей.


Лишь ослепнув, стану зрячим,

Быв ни хладен, ни горяч.

Лишь апостолом бродячим

Разрешу тоску задач.


Тяжела стальная маска.

Страшен круг кровавых ласк.

Завтра встанет чудо-сказка

На пути моем в Дамаск.




Из подвалов мертвой осторожности,

Где змеятся чахлые ростки,

В башню, в башню радостной тревожности,

Где под куполом безбожности

Слышит гений

Ход мгновений.

Где — ступени коротки.


С высоты узнать, как над болотами

Сонно пляшут белые пары.

Как седая жизнь томит дремотами,

Как тоска скрипит воротами,

Посмеяться

И умчаться

В чуждый мир иной игры.




Идти. Не знать дороги.

То чаща. То простор.

То ласковы, то строги

Гримасы-сказки гор.

...Идти. Не знать дороги.


Прийти куда-нибудь.

Окончить на ночь путь.

Прекрасная лачуга,

Прими врага и друга.

...Прийти куда-нибудь.


Чуть-чуть перед рассветом

Умыться и уйти.

Пусть дело будет летом

И ветер по пути.

...Чуть-чуть перед рассветом.


Рассвет. Идет она.

Прекрасна, как весна.

Сказать ей чудо-слово

И в путь безвестный снова.

...Рассвет. Идет она.


Идти. Не знать дороги.

Все: ново. Все: куда?

Не Бог, а только боги.

Не смерть, а навсегда.

...Идти. Не знать дороги.




антология серебрянного века


1877 – 1901



ВОЖДИ ЖИЗНИ


Луна — укор, и суд, и увещанье,

Закатных судорог льдяная дочь.

Нас цепенит недвижное молчанье,

Нас леденит безвыходная ночь.


Но звезды кротко так вдали мерцают,

К нам в душу с лаской истовой глядят;

Хоть приговор луны не отрицают,

Зато любовь к безбрежности родят.


То — солнце — кубок животворной влаги,

То — сердце мира с кровью огневой:

Впускает в нас ток пенистой отваги

И властно рвет в круг жизни мировой.


И кровь в нас снова живчиком струится.

Для нас свет солнца, это — жало в плоть!

Мир лучезарных грез в душе роится...

Да, ты рожден нас нежить и колоть,


О мощный свет! — В своей нетленной дали,

В блаженстве стройном разметался ты;

В бездонных горизонтах увидали

Мы новый мир бодрящей теплоты.




антология серебрянного века


1877 – 1962



ARS POETICA


Памяти Иннокентия Анненского


Когда в тебя толпой ворвутся
Слова, которых ты не звал,
И звуки дрёмные проснутся,
Которых ты не пробуждал;
Когда на землю с безучастьем
Вдруг взглянешь, и во тьме души
Повеет холодом и счастьем
И вечностью, - тогда спеши,
Спеши облечь мгновенный трепет
В пылающие ризы слов,
Души внимай волшебный лепет,
Журчанье тайных родников,
И пусть на звон творящей муки
Ответит лирная строфа,
Словами вызывая звуки,
Невоплотимые в слова.



НИЩИЙ


В городском саду за рекой,
под каштанами день-деньской
старый нищий сидел на пне,
всякий раз попадался мне.

Всякий раз минувшей зимой,
через сад проходя домой,
десять су я совал ему
в утешительную суму.

Он был очень убог и тощ –
на посту и в холод, и в дождь,
как заморщенный старый гриб,
к придорожной траве прилип.

Всё о чем-то просил старик,
но в его слова я не вник;
что-то шамкал беззубый рот,
да понять я не мог весь год.

А недавно я мимо брел,
никого в саду не нашел, –
только пень торчал сиротой
над примятой слегка травой.

И с тех пор, уж не первый день,
мне мерещится этот пень,
и на сердце комом тоска.
Видно – я любил старика.




Так, ты жилица двух миров...
Тютчев

Полжизни душно-плотской яви
и недостойной суеты;
полжизни – сон, и тот же ты
живешь, томясь в другой державе,
в тоске, в слезах по горней славе
тайноречивой красоты.

В тебе душа как бы двойная:
мятежной гордости полна,
грешнее грешного одна;
другая – о, совсем другая! –
всё шепчет что-то, засыпая.
Проснулась... и не помнит сна.




Мне снилось, будто умираю…
Вот-вот – минута, и уйду,
в последнем страхе замираю,
последнего забвенья жду.

Казалось – кончено… И в муке,
в осиротелом забытьи
к вам я протягиваю руки,
друзья и недруги мои!

Прощайте. Не судите строго
за то, что, сердцем одинок,
любил я многих, но немного
и больше полюбить не мог.




антология серебрянного века


1877 – ?



В ПОЛЕ


Шуршит земля, сверкают плуги,

Как пух, ложится борозда.

А вот и первая звезда

Зажглась в лазури на досуге.


Упруго конь сгибает ноги,

Кряхтит хомут, скрипят гужи...

Чу! Беззаботные стрижи

Нырнули с песней в пыль дороги...


В далекой хижине под рощей

Блеснул и скрылся огонек;

Упал последний пены клок

С коня на куст полыни тощей.


Пришла с зарей прохлада-дрема,

Ложится в борозды роса,

И верит пахарь в чудеса

Весны, труда и чернозема...



ПЛОТНИКИ


После долгой черной ночи,

Мутных сказок, жутких снов

Загорелись наши очи

Ярче синих васильков.


Звонко, весело под зноем

Топоры роняют стук...

Мы красивый терем строим,

Не сочтешь мозольных рук.


Крепко пахнут бревна медом,

Как янтарь, на них смола...

Чу! Опять под небосводом

Гомонят колокола.


Рад артели день напевный.

От работы виден толк:

Завтра в тереме царевна

Станет прясть зеленый шелк.


Пусть топор при каждом взмахе

Мечет щепки в облака...

Будут новые рубахи

И любовь у мужика.




антология серебрянного века


1878 – 1956




Я думал, ты исчезла навсегда:
Судьба-колдунья все жалела дара.
И безнадежной едкостью угара
Пьянили дух шальные города.

Так пропозли бесцветные года.
Толпа течет; скользит за парой пара
По освещенным плитам тротуара.
И вижу — ты, спокойна и горда.

Твое лицо прозрачное — из воска.
Темнеет брови нежная полоска.
В наряде черном строен облик твой.

И ты стоишь у пестрого киоска.
Как хороши — и шляпа, и прическа,
Стеклянный взор, и профиль восковой.




Не каждый ли день — ожиданье,
Не каждый ли вечер — обман?
Лишь ночью покой вожделенный
Житейскому путнику дан,
Целящий бальзамом забвенья
Всю жгучесть нещадную ран.

И этот покой и забвенье
Не в темном бесчувствии сна,
А в том просветленье волшебном,
Какое дарит тишина,
Когда одинокому духу
Душа мировая слышна.




антология серебрянного века


1877 – 1941




Я бросил в море ландышей фиалы,
Сказал: не то, не то, прошло все мимо,
Осеннюю лесную с мыса опаль
Кружит нагретый вихрь неутомимо,
И я не в силах спеть уж мадригалы.
Меня встречает с мыса стройный тополь,
Как будто в тоге. Вспомнил я Акрополь,
Гречанок лики с взором опаленным
И белый парус в отмели томленья.

Давно кукушек пенье
Не слушал под каштанами и кленом,

Семь лет прикосновенья
Священного не знал, носимый бурей,
С глазами, устремленными в Меркурий.

В челне из волн, луны и белых лилий
Плыла, как лотос Нила, онемелый
От ила, в локонах ласкающе-гульливых,
Она. Я молча подошел, несмело,
Сказал 6ез слов: люблю. – И я, мой милый,
Но я боюсь весеннего разлива
Любви твоей, – с ней буду ль я счастливой,
Когда опять сольешься ты с Вселенной,
Ища ее, разбрызганную пену,

Идя от плена к плену,
Туда, к потусторонней и надменной,

Толкающей к измене
Тебя, тебя, наш паладин любимый,
Сын солнца и луны, неопалимый. –

Я ей сказал: взгляни на челн истомный:
Весь из нарциссов, анемон сплетений –
Меня юнит он песней колыбельной,
А я, бессмертный, юный, опаленный,
Там в синеве изгнанья, час свой темный
Лишь вижу, одинокий; безвесельный,
Под звон волны, подводный и свирельный...
Зачем к тебе пришел я в утро мая,
Не знаю сам, разбрызганный волною,

Морскою и речною,
По ликам вашим... Тишь вверху немая...

Я от тебя не скрою,
Что здесь люблю я многих. Кто же, кто же
Из вас, скажи мне, ближе всех, дороже?.. –

Я поняла, – ответила мне нежно,
Ты никого не любишь там, на море,
Когда бываешь на челне жестоком

Оставлен одиноким,
Ты тонешь весь в моем палящем взоре,

И близком и далеком;
Не страшны мне придуманные лики,
Я остаюсь с тобой, мой огнеликий...




Когда тумаН как дым ползет к ущелью,
азалий ДафнА ищет по горам,
венок плетеТ... а я несусь с метелью
Сквозь льды,
без солнцА, выше по скалам,
туда, где тиШь царит в пустыне синей...
Там в глубинЕ зеркальной паутиной
Я вечно сковаН: с Дафной я не сам.
Когда онА волной своей прибойной
бьет снизу в насыПь млечного пути,
я как звездА и как ручей разройный
лечу к ущельяМ — вижу, не найти;
ищу огнЯ, в который мир закован...
опять, опяТь землей я зачарован.
Чтоб снова в натишЬ звездную уйти.




антология серебрянного века


1878 – 1961



КОШМАР


1


Тяжелой глыбой чугуна
Раздроблен цеховой.
Рыдает в бешенстве жена,
В ней плещет страсть волной.

В кровавой луже синий труп
С улыбкой спелых слив
Ударил в прелесть женских губ,
Как буйных волн прилив.

Дрожит она; все тело жечь
Ей начинает страсть.
Пылает доменная печь,
Огня зияет пасть.



2


О, час мучительно великий!
Я, синий труп, лежу в гробу.
Ты к моему припала лбу.
В губах твоих безудерж дикий.

Вокруг толпа. В дыму кадильном
Тревожно смотрит: ты и я —
Два неразлучных бытия —
Пытаем смерть огнем всесильным.

Безумье плещет. Но избыток
Кричащих смертоносных сил,
Как злой палач, тебя добил
На дыбе беспощадных пыток.

Ты замерла. Я снова дальний,
Ушедший за черту земли.
Вот гроб мой в церковь понесли,
Хорал рыдает погребальный.




антология серебрянного века


1878 – 1936



ГОРОД


А. Кондратьеву


Зубцами острыми подъемлются палаты,

Восходит дробный гул к небесной тишине,

Как будто древний зверь, огромный и косматый,

Вздыхает тягостно в тысячелетнем сне.


О, Город! Смерть тебе! В твоей бесстыдной власти

Ты обратил Мечту в рабу своих утех,

На ложе из огня ты в корчах сладострастии

Сплетаешь Красоту и дымно-черный Грех.


Ты плавишь лаву душ в твоем проклятом горне,

Что смеют в тайных снах, свершаешь наяву,

И с каждым новым днем возносишь все упорней

Багровым заревом венчанную главу.


Гигант из сумрака, одетый багряницей,

Сотканной из сетей привычных чародейств,

Свободу сделал ты продажною блудницей

И Власть игралищем испытанных злодейств.


Как Бога, ты воздвиг чудовище машину,

И мир покорен ей, ярмо, как вол, влача.

Последней правдою ты выбрал гильотину,

Последним Судией — безумство палача.


О, Город! Будет день! И грянет облак серный,

И синих молний блеск расколет небосклон.

И будет вопль, и стон, и ужас беспримерный,

И голос возгласит: «Ты пал, о, Вавилон!»


Так, город! Ты умрешь! И плющ завьет палаты,

Сползет на улицы, где шум забав умолк,

И будут жить в тебе лишь коршун, гость крылатый,

Да пестрая змея, да страж развалин, волк.


И все ж люблю тебя томительной любовью,

Тебя кляня, твоей покорствую судьбе,

И слезы, и восторг, и боль, и славословья —

Я все отдам тебе.



ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ


Я летучий корсар. Я скиталец морей.

Видит в бурю мой призрачный взгляд.

Много встретилось мне на пути кораблей,

Ни один не вернулся назад.


Я не ведаю сна. Я не знаю утех.

Вижу небо да синюю гладь.

Я не знаю, за чей неотпущенный грех

Осужден я лишь гибель вещать.


Кто на море рожден, кто любимец удач,

Только глянут — и дрогнут они,

Коль зажгутся на высях темнеющих мачт

Надо мной голубые огни.


Словно звон похорон, мой протяжный призыв

Прозвучит над холмами зыбей.

И домчит к берегам равнодушный прилив

Только щепы изломанных рей.


И, вскипая, волна будет бить о борта

Молчаливые трупы пловцов,

Но никто не расскажет из них никогда

Про подводный таинственный кров.


Я не помню о них. Мой корабль окрылен

И неведомой силой стремим.

Дни за днями идут, как тоскующий сон,

Ночь за ночью, как тающий дым.


День и ночь у руля. День и ночь у руля

Я стою, подневольный палач.

Только мне никогда не раздастся: «Земля!»

С высоты фосфорических мачт.



НЕЛЮБИМЫЙ

Я думал, ты скажешь то слово,
Когда я, гремя и блистая, к тебе подскакал на победной моей колеснице,
Обогнув ристалища грань, золотые столпы.
Я видел, дрожало оно на губах, сорваться готово...
При кликах толпы
Тебе, как царице,
Я бросил к ногам мой венок, что дают победителям.
Но в небо твой взгляд устремлён,
К нездешним обителям.
Молчишь. Замерла. Прозрачный виссон,
Как сон,
Твой стан обвивает волнами алыми.

Темнеет... Один, в колеснице, влекомой конями усталыми,
Медленно я приближаюсь к дворцу моему.
Холод и тьму
Несу я с собой.
Я буду один. И пока не зажжётся улыбкой восток золотой,
Я буду бродить до утра по пустынным покоям,
Стокрылым роем
Горестных мыслей томимый.
Я – нелюбимый.



ИНКВИЗИТОР


«Уныние граждан достигло крайней
степени, когда распространилась молва
о полученном будто бы Папою доносе
с неопровержимыми доказательствами,
что волк в шкуре овечьей, проникший
в ограду Пастыря, слуга дьявола,
притворившийся его гонителем, дабы
вернее погубить стадо Христово, глава
сатанинского полчища – есть не кто
иной, как сам великий Инквизитор».
     


НЕ ГОВОРИ

Не говори, что я устал,
Не то железными руками
Я гряну скалы над скалами
И брызнут вверх осколки скал.
Не говори, что я устал.

Не говори, что я страдал.
Иначе мой победный хохот,
Как моря бешеного грохот,
Вселенной сдвинет пьедестал,
Не говори, что я страдал,

Не говори, что я любил.
Не то кощунственною ложью
Я окровавлю правду Божью,
Любовь, которой мир служил.
Не говори, что я любил.

Не говори, что я умру,
Не то я смерть низвергну с трона,
Гремя, покатится корона,
Пятой во прах её сотру.
Не говори, что я умру.




Я и ты – огонь и камень,
Но в зрачках твоих лишь раз
Я узнал знакомый пламень.
Вот блеснул, и вот погас.

Но я понял, что с тобою,
Тайной властью сплетены,
Мы блуждали под луною
На полях иной страны.

Но я понял, что от века
Скован нам единый путь,
И не воле человека
Неизбежность обмануть.



АЛКОГОЛЬ


Е.Янтарёву

Когда толпа надежд растерянно рыдает
И дьявол прошлого на раны сыплет соль,
Когда спасенья нет... лишь он не отступает,
Лишь он, целитель мук, священный Алкоголь.

В нём невозможное так сладостно возможно,
Единым манием мечты воплощены,
В нём дивно истинно, что было только ложно,
И сны – как будто явь, и явь – как будто сны.

Хохочет он в глаза железному закону,
В снегах творит цветы и всех зовёт: сорви!
Бедняге-нищему дарит, смеясь, корону
И нелюбимому – венец его любви.

О Царь отверженных! О радость позабытых!
О претворяющий в восторг земную боль!
Ты в зареве веков – как сфинкс на чёрных плитах,
Владыка гордых снов, священный Алкоголь!




антология серебрянного века


1878 – 1964



ЕЛКА

Гнутся ветви мохнатые
Вниз к головкам детей;
Блещут бусы богатые
Переливом огней;
Шар за шариком прячется,
А звезда за звездой,
Нити светлые катятся,
Словно дождь золотой…
Поиграть, позабавиться
Собрались детки тут,
И тебе, Ель-красавица,
Свою песню поют.
Всё звенит, разрастается
Голосков детских хор,
И, сверкая, качается
Ёлки пышный убор.


ПЕСНЯ

В лесу родилась елочка, в лесу она росла,
Зимой и летом стройная, зеленая была!
Метель ей пела песенки: спи, Ёлка… баю-бай!
Мороз снежком укутывал: смотри, не замерзай!
Трусишка зайка серенький под Ёлочкой скакал,
Порой сам волк, сердитый волк рысцою пробегал!..

Веселей и дружней
Пойте деточки!
Склонит Ёлка скорей
Свои веточки.
В них орехи блестят
Золочённые…
Кто тебе здесь не рад,
Ель зелёная?

Чу! снег по лесу частому под полозом скрипит,
Лошадка мохноногая торопится, бежит.
Везет лошадка дровенки, на дровнях мужичок.
Срубил он нашу Ёлочку под самый корешок…
Теперь ты здесь, нарядная, на праздник к нам пришла,
И много, много радости детишкам принесла.

Веселей и дружней
Пойте деточки!
Склонит Ёлка скорей
Свои веточки.
Выбирайте себе
Что понравится…
Ах, спасибо тебе,
Ель-красавица!




антология серебрянного века


1879 – 1939




В массивных книгах с тяжкими краями

Полуистлевшие увидел я цветы;

Отныне будете моими вы друзьями,

Увянувших стеблей прозрачные мечты.


Я разгадаю в вас былых легенд намеки,

Я вспомню девственный когда-то аромат;

Как звезды, вы печальны, одиноки...

Ваш грустный сон — надломленный возврат..




По тесной улице, взиравшей безучастно,

Я шел угрюмый, жаждущий, больной;

Звучала тьма упреками напрасно...


Я шел угрюмый, жаждущий, больной,

Фигуры темные скользили торопливо;

Мне голос чудился невнятный, неземной...


Фигуры темные скользили торопливо;

Дрожал усталый свет печальных фонарей;

Шли женщины безумные пугливо...


Дрожал усталый свет печальных фонарей;

Звучала тьма упреками напрасно,

Зияя глубиной открывшихся очей.


И было все преступно, сладострастно...



ПОЭТУ


Могу ли осудить, поэт,

Тебя за мглу противоречий!

Ведь миру мы сказали Нет —

Мы, буйства темного предтечи.


Ведь вместе мы сжигали дом,

Где жили наши предки чинно.

Но грянул в небе вещий гром,

И дым простерся лентой длинной.


И мы, поэт, осуждены

Свою вину нести пред Богом,

Как недостойные сыны,

По окровавленным дорогам.


Нет, нет! Не мне тебя судить,

Когда ты, поникая долу,

Гадаешь — быть или не быть

В сей миг последнему глаголу.



МУЗЕ


Нас, муза, люди не узнали.

К нам равнодушен этот мир;

И пела ты твои печали,

Когда шумел безумный пир.


Наш голос людям был невнятен,

Как весть от дальних берегов,

Как след туманный белых пятен

Еще неведомых миров.


И мы повинны, муза, в этом

Недоумении людей:

Не дорожили мы заветом

И откровеньем ветхих дней.


Лишь нищий путник нас приветит,

Как брат в предчувствии беды

При бледном и неверном свете

Едва мерцающей звезды.



ФЕДОРУ СОЛОГУБУ


Ты иронической улыбкой

От злых наветов огражден,

И на дороге скользко-зыбкой

Не утомлен и окрылен.


Ты искушаешь — искушаем —

Гадаешь, — неразгадан сам,

Пренебрегаешь светлым раем,

Кадишь таинственным богам.


Но ты предвидел все печали,

И муку пламенных ночей,

Когда ключи тебе вручали

От заколдованных дверей.




Теснее связь земли живой и неба,

Чем думаешь, от слез слепая мать.

Умей смотреть — и сможешь угадать

И в хмеле жарких лоз и в тайне хлеба


Причастье дивное. Святая треба

Вершится чудом. Дивно благодать

Поможет сердцу знаки прочитать:

Вот — человек; вот — голубь; вот — амеба..


Так в каждой жизни есть иной залог,

Иное бытие в ней дышит, волит.

И те, ушедшие, когда позволит


Расторгнуть время Всемогущий Бог,

Вдруг осветят таинственный порог,

И этот свет нам сердце обезболит.




антология серебрянного века


1879 – 1947



В СТРАНЕ БЕЗУМИЯ


Безумие, как черный монолит,

ниспав с небес, воздвиглось саркофагом;

деревьев строй подобен спящим магам,

луны ущербной трепетом облит.


Здесь вечный мрак с молчаньем вечным слит;

с опущенным забралом, с черным стягом,

здесь бродит Смерть неумолимым шагом,

как часовой среди беззвучных плит.


Здесь тени тех, кто небо оскорбил

богохуленьем замыслов безмерных,

кто, чужд земли видений эфемерных,


Зла паладином безупречным был;

здесь души тех, что сохранили строго

безумный лик отвергнутого Бога.



СФИНКС


Среди песков на камне гробовом,

как мумия, она простерлась строго,

окутана непостижимым сном;


в ногах Луна являла образ рога;

ее прищуренный, кошачий взор,

вперяясь ввысь, где звездная дорога


ведет за грань вселенной, был остер,

и глас ее, как лай, гремел сурово:

«Я в книге звезд прочла твой приговор;


умри во мне, и стану жить я снова,
бессмертный зверь и смертная жена,
тебе вручаю каменное слово;


я - мать пустыни, мне сестра - Луна,
кусок скалы, что ожил дивно лая,
я дух, кому грудь женщины дана,


беги меня, - твой мозг сгорит, пылая,
но тайну тайн не разрешит вовек,
дробя мне грудь, мои уста кусая,


пока сама тебе, о человек,
я не отдамся глыбой косно-серой,
чтоб звезды уклонили строгий бег,


чтоб были вдруг расторгнуты все меры!
Приди ко мне и оживи меня,
я тайна тайн, я сущность и химера.


К твоим устам из плоти и огня
я вдруг приближу каменные губы,
рыча, как зверь, как женщина, стеня,


я грудь твою сожму, вонзая зубы;
отдайся мне на гробовой плите,
и примешь сам ты облик сфинкса грубый!.."


Замолкла; взор кошачий в темноте
прожег мой взор, и вдруг душа ослепла...
Когда же день зажегся в высоте,


очнулся я, распавшись грудой пепла.



ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ


III


Как цепкий плющ церковную ограду,

моя душа, обвив мечту свою,

не отдает ее небытию,

хоть рвется тщетно превозмочь преграду.


Нельзя продлить небесную отраду,

прильнуть насильно к райскому ручью...

мятежный дух я смерти предаю,

вторгаясь в Рай, я стану ближе к Аду!


Вот из-под ног уходит мрамор плит,

и за колонной рушится колонна,

и свод разъят... Лишь образ Твой, Мадонна,


немеркнущим сиянием залит,

лишь перед Ним сквозь мрак и клубы дыма

Любовь и Смерть горят неугасимо!




антология серебрянного века


1879 – 1950




В густых аллеях крылья черные

Запутала слепая ночь.

Легла, измученно покорная,

И волю окрылить — невмочь.


И ночь слепую в сердце темное,

Как жала, жалят писки сов.

Чье горе горькое, бездомное

Вздохнуло глухо у кустов?


Чья доля-пагуба скитается

В ночи затерянной тропой?

То не мое ли сердце мается

В беспутье темени слепой?



В ПЛЕНУ


Метельный полог даль завесил,

И крылья снежных голубей

Летят, летят — и лёт их весел!

Ах, мне в плену не веселей.


Моя любовь, моя подруга,

Моя печаль — темна, темна,

И намела слепая вьюга

Сугробы ледяного сна.


Укрою боль усталой жмурью.

Поверю ласке тихой лжи,

И опьяню себя — лазурью

Над морем золотистой ржи.


Ужели воле вдаль пути нет?

Ужель, воздушна и светла,

Над зыбью дней душа не вскинет

Располоненного весла?


Когда пойму я то, что манит,

Что в быль земную внедрено,

Что тайным зовом душу ранит

И неземным озарено?


Когда мне утро засмеется,

Откинув темную вуаль?

Когда разгадкой улыбнется

Мне синеокая печаль?


Я жду и жду. Проходят вёсны.

Все плачет тонкая свирель.

Гудят леса. Колдуют сосны.

И стонет снежная метель.




Легло венком тяжелым время

В уснувшей скорби на чело.

Пою тебя, земное бремя!

Ты — благостынно и светло.


Маячит веха придорожья.

Мотнула черная рука —

Благословенна воля Божья,

И нерушима, и легка!


Путеводила мне доныне

Лукавых далей маета.

Но вот молюсь твоей святыне,

Уют вечернего скита.


Ты обетована мне, келья.

Он близок, темный твой порог.

О, славлю сладость новоселья

И скорби пройденных дорог.




Н. А. Заозерскому


У дороги, за околицей — мертвая береза..


В ветре сучьями шуршит

В ветре стонет и скрипит,

И стволом, кривым, корявым,

Плачет голосом гнусавым


У дороги, за околицей, мертвая береза.


Это стонет дух убийцы,

Душегуба, кровопийцы?

Грех великий тяготит?

Тяжко молит: кто простит?


У дороги, за околицей — мертвая береза.


Это — Друг, седой и древний?

Сторожит он сон деревни?

Это Голод, Белый Гость,

Гложет, лижет чью-то кость?


У дороги, за околицей — мертвая береза.


Сучья тянутся, как руки...

В скрипке — плач великой муки,

Плач великой Нищеты.

Это — Русь родная? Ты?


У дороги, за околицей — мертвая береза.



У ОКНА


Благословенны ночи бессонные

В смутной печали окна!

Сизые тени — как дни схороненные.

В белых полях — тишина.


Где-то, за далью, светлыми веснами

Жизнь говорливо гудит.

Дни мои встали темными соснами,

Пали молчанием плит.


Острою сталью, мукой отточена,

В сердце вошла тишина.

Благословенна в зимнюю ночь она

В смутной печали окна.



УТЕС


Ты скорби дней моих не разгадала

И мимо мук моих так весело прошла,

С лица печального не подняла забрала,

Но сердце выжгла ты во мне дотла.


Что ж! Уходи. Тебе вослед не кину

Ни слова горького, ни блеска тайных слез.

В морскую даль, в зыбучую равнину

Глядит холодный и немой утес.



У ДВЕРИ


Все жду и жду. И с тайной дрожью

Шаги у двери стерегу.

Из дали синей гостью Божью.

Я жду на мертвом берегу.


Все верю — вот, ладья причалит

Помчит, запенит вольный путь,

И жалом сладким даль ужалит,

Тоской закованную грудь.


И будет небо — парус полный

Над вечным лепетом волны,

И будут только волны, волны

Да выси облачные сны.




антология серебрянного века


1880 – 1921




Всё бытие и сущее согласно

В великой, непрестанной тишине.

Смотри туда участно, безучастно, -

Мне всё равно-вселенная во мне.

Я чувствую, и верую, и знаю,

Сочувствием провидца не прельстишь.

Я сам в себе с избытком заключаю

Все те огни, какими ты горишь.

Но больше нет ни слабости, ни силы,

Прошедшее, грядущее - во мне.

Всё бытие и сущее застыло

В великой, неизменной тишине.

Я здесь в конце, исполненный прозренья,

Я перешел граничную черту.

Я только жду условного виденья,

Чтоб отлететь в иную пустоту.




Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века -

Всё будет так. Исхода нет.


Умрешь - начнешь опять сначала

И повторится всё, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.




Всё на земле умрет - и мать, и младость,

Жена изменит, и покинет друг.

Но ты учись вкушать иную сладость,

Глядясь в холодный и полярный круг.


Бери свой челн, плыви на дальний полюс

В стенах из льда - и тихо забывай,

Как там любили, гибли и боролись...

И забывай страстей бывалый край.


И к вздрагиваньям медленного хлада

Усталую ты душу приучи,

Чтоб было здесь ей ничего не надо,

Когда оттуда ринутся лучи.




Свет в окошке шатался,

В полумраке - один -

У подъезда шептался

С темнотой арлекин.


Был окутанный мглою

Бело-красный наряд

Наверху-за стеною-

Шутовской маскарад


Там лицо укрывали

В разноцветную ложь.

Но в руке узнавали

Неизбежную дрожь.


«Он» - мечом деревянным

Начертал письмена.

Восхищенная странным,

Потуплялась «Она».


Восхищенью не веря,

С темнотою - один -

У задумчивой двери

Хохотал арлекин.




Ты помнишь? В нашей бухте сонной

Спала зеленая вода,

Когда кильватерной колонной

Вошли военные суда.


Четыре - серых. И вопросы

Нас волновали битый час,

И загорелые матросы

Ходили важно мимо нас.


Мир стал заманчивей и шире,

И вдруг - суда уплыли прочь.

Нам было видно: все четыре

Зарылись в океан и в ночь.


И вновь обычным стало море,

Маяк уныло замигал,

Когда на низком семафоре

Последний отдали сигнал...


Как мало в этой жизни надо

Нам, детям, - и тебе и мне.

Ведь сердце радоваться радо

И самой малой новизне.


Случайно на ноже карманном

Найди пылинку дальних стран -

И мир опять предстанет странным,

Закутанным в цветной туман!




Я миновал закат багряный,

Ряды строений миновал,

Вступил в обманы и туманы, -

Огнями мне сверкнул вокзал...


Я сдавлен давкой человечьей,

Едва не оттеснен назад...

И вот - ее глаза и плечи,

И черных перьев водопад...


Проходит в час определенный,

За нею - карлик, шлейф влача...

И я смотрю вослед, влюбленный,

Как пленный раб - на палача...


Она проходит - и не взглянет,

Пренебрежением казня...

И только карлик не устанет

Глядеть с усмешкой на меня.




Твое лицо мне так знакомо,

Как будто ты жила со мной.

В гостях, на улице и дома

Я вижу тонкий профиль твой.

Твои шаги звенят за мною,

Куда я ни войду, ты там.

Не ты ли легкою стопою

За мною ходишь по ночам?

Не ты ль проскальзываешь мимо,

Едва лишь в двери загляну,

Полувоздушна и незрима,

Подобна виденному сну?

Я часто думаю, не ты ли

Среди погоста, за гумном,

Сидела, молча, на могиле

В платочке ситцевом своем?

Я приближался - ты сидела,

Я подошел - ты отошла,

Спустилась к речке и запела...

На голос твой колокола

Откликнулись вечерним звоном...

И плакал я, и робко ждал...

Но за вечерним перезвоном

Твой милый голос затихал...

Еще мгновенье - нет ответа,

Платок мелькает за рекой...

Но знаю горестно, что где-то

Еще увидимся с тобой.



НЕЗНАКОМКА


По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.


Вдали, над пылью переулочной,

Над скукой загородных дач,

Чуть золотится крендель булочной,

И раздается детский плач.


И каждый вечер, за шлагбаумами,

Заламывая котелки,

Среди канав гуляют с дамами

Испытанные остряки.


Над озером скрипят уключины,

И раздается женский визг,

А в небе, ко всему приученный,

Бессмысленно кривится диск.


И каждый вечер друг единственный

В моем стакане отражен

И влагой терпкой и таинственной,

Как я, смирён и оглушен.


А рядом у соседних столиков

Лакеи сонные торчат,

И пьяницы с глазами кроликов

«In vino veritas!» кричат.

И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.


И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.


И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.


И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.


Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино.


И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.


В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.



ДЕМОН


Иди, иди за мной - покорной

И верною моей рабой.

Я на сверкнувший гребень горный

Взлечу уверенно с тобой.


Я пронесу тебя над бездной,

Ее бездонностью дразня.

Твой будет ужас бесполезный -

Лишь вдохновеньем для меня.


Я от дождя эфирной пыли

И от круженья охраню

Всей силой мышц и сенью крылий

И, вознося, не уроню.


И на горах, в сверканьи белом,

На незапятнанном лугу,

Божественно-прекрасным телом

Тебя я странно обожгу.


Ты знаешь ли, какая малость

Та человеческая ложь,

Та грустная земная жалость,

Что дикой страстью ты зовешь?


Когда же вечер станет тише,

И, околдованная мной,

Ты полететь захочешь выше

Пустыней неба огневой, -


Да, я возьму тебя с собою

И вознесу тебя туда,

Где кажется земля звездою,

Землею кажется звезда.


И, онемев от удивленья,

Ты узришь новые миры -

Невероятные виденья,

Создания моей игры...


Дрожа от страха и бессилья,

Тогда шепнешь ты: отпусти...

И, распустив тихонько крылья,

Я улыбнусь тебе: лети.


И под божественной улыбкой,

Уничтожаясь на лету,

Ты полетишь, как камень зыбкий,

В сияющую пустоту...



ОКНА ВО ДВОР


Одна мне осталась надежда:

Смотреться в колодезь двора.

Светает. Белеет одежда

В рассеянном свете утра.


Я слышу - старинные речи

Проснулись глубоко на дне.

Вон теплятся желтые свечи,

Забытые в чьем-то окне.


Голодная кошка прижалась

У жолоба утренних крыш.

Заплакать - одно мне осталось,

И слушать, как мирно ты спишь.


Ты спишь, а на улице тихо,

И я умираю с тоски,

И злое, голодное Лихо

Упорно стучится в виски...


Эй, малый, взгляни мне в оконце!..

Да нет, не заглянешь - пройдешь...

Совсем я на зимнее солнце,

На глупое солнце похож.




О доблестях, о подвигах, о славе

Я забывал на горестной земле,

Когда твое лицо в простой оправе

Передо мной сияло на столе.


Но час настал, и ты ушла из дому.

Я бросил в ночь заветное кольцо.

Ты отдала свою судьбу другому,

И я забыл прекрасное лицо.


Летели дни, крутясь проклятым роем...

Вино и страсть терзали жизнь мою...

И вспомнил я тебя пред аналоем,

И звал тебя, как молодость свою...


Я звал тебя, но ты не оглянулась,

Я слезы лил, но ты не снизошла.

Ты в синий плащ печально завернулась,

В сырую ночь ты из дому ушла.


Не знаю, где приют своей гордыне

Ты, милая, ты, нежная, нашла...

Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,

В котором ты в сырую ночь ушла...


Уж не мечтать о нежности, о славе,

Всё миновалось, молодость прошла!

Твое лицо в его простой оправе

Своей рукой убрал я со стола.




Какая дивная картина

Твоя, о, север мой, твоя!

Всегда бесплодная равнина,

Пустая, как мечта моя!


Здесь дух мой, злобный и упорный,

Тревожит смехом тишину;

И, откликаясь, ворон черный

Качает мертвую сосну;


Внизу клокочут водопады,

Точа гранит и корни древ;

И на камнях поют наяды

Бесполый гимн безмужних дев;


И в этом гуле вод холодных,

В постылом крике воронья,

Под рыбьим взором дев бесплодных

Тихонько тлеет жизнь моя!




Кольцо существованья тесно:

Как все пути приводят в Рим,

Так нам заранее известно,

Что всё мы рабски повторим.


И мне, как всем, всё тот же жребий

Мерещится в грядущей мгле:

Опять - любить Ее на небе

И изменить ей на земле.



ПОЭТЫ


За городом вырос пустынный квартал

На почве болотной и зыбкой.

Там жили поэты, - и каждый встречал

Другого надменной улыбкой.


Напрасно и день светозарный вставал

Над этим печальным болотом:

Его обитатель свой день посвящал

Вину и усердным работам.


Когда напивались, то в дружбе клялись,

Болтали цинично и пряно.

Под утро их рвало. Потом, запершись,

Работали тупо и рьяно.


Потом вылезали из будок, как псы,

Смотрели, как море горело.

И золотом каждой прохожей косы

Пленялись со знанием дела.


Разнежась, мечтали о веке златом,

Ругали издателей дружно.

И плакали горько над малым цветком,

Над маленькой тучкой жемчужной...


Так жили поэты. Читатель и друг!

Ты думаешь, может быть, - хуже

Твоих ежедневных бессильных потуг,

Твоей обывательской лужи?


Нет, милый читатель, мой критик слепой!

По крайности, есть у поэта

И косы, и тучки, и век золотой,

Тебе ж недоступно всё это!..


Ты будешь доволен собой и женой,

Своей конституцией куцой,

А вот у поэта - всемирный запой,

И мало ему конституций!


Пускай я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала, -

Я верю: то бог меня снегом занес,

То вьюга меня целовала!




Она пришла с мороза,

Раскрасневшаяся,

Наполнила комнату

Ароматом воздуха и духов,

Звонким голосом

И совсем неуважительной к занятиям

Болтовней.


Она немедленно уронила на' пол

Толстый том художественного журнала,

И сейчас же стало казаться,

Что в моей большой комнате

Очень мало места.


Всё это было немножко досадно

И довольно нелепо.

Впрочем, она захотела,

Чтобы я читал ей вслух «Макбета».


Едва дойдя до пузырей земли,

О которых я не могу говорить без волнения,

Я заметил, что она тоже волнуется

И внимательно смотрит в окно.


Оказалось, что большой пестрый кот

С трудом лепится по краю крыши,

Подстерегая целующихся голубей.


Я рассердился больше всего на то,

Что целовались не мы, а голуби,

И что прошли времена Паоло и Франчески.




антология серебрянного века


1880 – 1934



ПАУК

  

Нет, буду жить - и буду пить

Весны благоуханный запах.

Пусть надо мной, где блещет нить,

Звенит комар в паучьих лапах.

Пусть на войне и стон, и крик,

И дым пороховой - пусть едок: -

Зажгу позеленевший лик

В лучах, блеснувших напоследок.

Пусть веточка росой блеснет;

Из-под нее, горя невнятно,

Пусть на меня заря прольет

Жемчужно-розовые пятна...

Один. Склонился на костыль.

И страстного лобзанья просит

Душа моя...

И ветер пыль

В холодное пространство бросит, -

В лазуревых просторах носит.

  

И вижу: -

Ты бежишь в цветах

Под мраморною, старой аркой

В пурпуровых своих шелках

И в шляпе с кисеею яркой.

Ты вот: застенчиво-мила,

Склоняешься в мой лед и холод;

Ты не невестой мне цвела:

Жених твой и красив, и молод.

  

Дитя, о улыбнись, - дитя!

Вот рук - благоуханных лилий -

Браслеты бледные, - блестя,

Снопы лучей озолотили.

Но урони, смеясь сквозь боль,

Туда, где облака-скитальцы, -

Ну, урони желтофиоль

В мои трясущиеся пальцы!

Ты вскрикиваешь, шепчешь мне:

«Там, где ветвей скрестились дуги,

Смотри, - крестовик в вышине

Повис на серебристом круге...»

Смеешься, убегаешь вдаль;

Там улыбнулась в дали вольной.

Бежишь - и мне чего-то жаль.

Ушла - а мне так больно, больно...

  

Так в бирюзовую эмаль

Над старой, озлащенной башней

Касатка малая взлетит -

И заюлит, и завизжит,

Не помня о грозе вчерашней;

За ней другая - и смотри:

За ней, повизгивая окол,

В лучах пурпуровой зари

Над глянцем колокольных стекол -

Вся черная ее семья...

  

Грызет меня тоска моя.

И мне кричат издалека, -

Из зарослей сырой осоки,

Что я похож на паука:

Прислушиваюсь... Смех далекий,

Потрескиванье огонька...

Приглядываюсь... Спит река...

В туманах - берегов излучья...

  

Туда грозит моя рука,

Сухая, мертвая... паучья...

  

Иду я в поле за плетень.

Рожь тюкает перепелами;

Пред изумленными очами

Свивается дневная сень.

И разольется над лугами

В ночь умножаемая тень -

Там отверзаемыми мглами,

Испепеляющими день.

  

И над обрывами откоса,

И над прибрежною косой

Попыхивает папироса,

Гремит и плачет колесо.

И зеленеющее просо

Разволновалось полосой...

Невыразимого вопроса -

Проникновение во все...

Не мирового ль там хаоса

Забормотало колесо?



МАГ


Упорный маг, постигший числа

И звезд магический узор.

Ты- вот: над взором тьма нависла...

Тяжелый, обожженный взор.

  

Бегут года. Летят: планеты,

Гонимые пустой волной, -

Пространства, времена... Во сне ты

Повис над бездной ледяной.

  

Безводны дали. Воздух пылен.

Но в звезд разметанный алмаз

С тобой вперил твой верный филин

Огонь жестоких желтых глаз.

  

Ты помнишь: над метою звездной

Из хаоса клонился ты

И над стенающею бездной

Стоял в вуалях темноты.

  

Читал за жизненным порогом

Ты судьбы мира наизусть...

В изгибе уст безумно строгом

Запечатлелась злая грусть.

  

Виси, повешенный извечно,

Над темной пляской мировой, -

Одетый в мира хаос млечный,

Как в некий саван гробовой.

  

Ты шел путем не примиренья -

Люциферическим путем.

Рассейся, бледное виденье,

В круговороте бредовом!

  

Ты знаешь: мир, судеб развязка,

Теченье быстрое годин -

Лишь снов твоих пустая пляска;

Но в мире - ты, и ты - один,

  

Все озаривший, не согретый,

Возникнувший в своем же сне...

Текут года, летят планеты

В твоей несчастной глубине.



САМОСОЗНАНИЕ


Мне снились: и море, и горы...

Мне снились...

  

Далекие хоры

Созвездий

Кружились

В волне мировой...

  

Порой метеоры

Из высей катились,

Беззвучно

Развеявши пурпурный хвост надо мной.

Проснулся - и те же: и горы,

И море...

  

И долгие, долгие взоры

Бросаю вокруг.

  

Все то же... Докучно

Внимаю,

Как плачется бездна:

  

Старинная бездна лазури;

И - огненный, солнечный

Круг.

  

Мои многолетние боли -

Доколе?..

  

Чрез жизни, миры, мирозданья

За мной пробегаете вы?

  

В надмирных твореньях, -В паденьях -

Течет бытие... Но - о боже! -

  

Сознанье

Все строже, все то же -

  

Все то же

Сознанье

Мое.



ВЕЧЕР


Точно взглядами, полными смысла,

Просияли, -

Мне ядом горя, -

Просияли

И тихо повисли

Облаков злато-карих края.

  

И взогнят беспризорные выси

Перелетным

Болотным глазком;

И - зарыскают быстрые рыси

Над болотным -

Над черным - леском.

Где в шершавые, ржавые травы

Исчирикался летом

Сверчок, -

Просвещается злой и лукавый,

Угрожающий светом зрачок.

  

И - вспылает

Сквозное болото;

Проиграет сквозным серебром;

И - за тучами примется кто-то

Перекатывать медленный гром.

  

Слышу - желтые хохоты рыси.

Подползет и окрысится: "Брысь!"

И проискрится в хмурые

Выси

Желто-черною шкурою

Рысь.




антология серебрянного века


1880 – 1932



НЕДОРАЗУМЕНИЕ


Она была поэтесса,

Поэтесса бальзаковских лет.

А он был просто повеса,

Курчавый и пылкий брюнет.

Повеса пришел к поэтессе.

В полумраке дышали духи,

На софе, как в торжественной мессе,

Поэтесса гнусила стихи:

«О, сумей огнедышащей лаской

Всколыхнуть мою сонную страсть.

К пене бедер, за алой подвязкой

Ты не бойся устами припасть!

Я свежа, как дыханье левкоя,

О, сплетем же истомности тел!..»

Продолжение было такое,

Что курчавый брюнет покраснел.

Покраснел, но оправился быстро

И подумал: была не была!

Здесь не думские речи министра,

Не слова здесь нужны, а дела...

С несдержанной силой кентавра

Поэтессу повеса привлек,

Но визгливо-вульгарное: «Мавра!!»

Охладило кипучий поток.

«Простите... - вскочил он, - вы сами...»

Но в глазах ее холод и честь:

«Вы смели к порядочной даме,

Как дворник, с объятьями лезть?!»

Вот чинная Мавра. И задом

Уходит испуганный гость.

В передней растерянным взглядом

Он долго искал свою трость...

С лицом белее магнезии

Шел с лестницы пылкий брюнет:

Не понял он новой поэзии

Поэтессы бальзаковских лет.



ВСЕРОССИЙСКОЕ ГОР


(Всем добрым знакомым с отчаянием посвящаю)


Итак - начинается утро.

Чужой, как река Брахмапутра,

В двенадцать влетает знакомый.

«Вы дома?» К несчастью, я дома.

(В кармане послав ему фигу,)

Бросаю немецкую книгу

И слушаю, вял и суров,

Набор из ненужных мне слов.

Вчера он торчал на концерте -

Ему не терпелось до смерти

Обрушить на нервы мои

Дешевые чувства свои.


Обрушил! Ах, в два пополудни

Мозги мои были как студни...

Но, дверь запирая за ним

И жаждой работы томим,

Услышал я новый звонок:

Пришел первокурсник-щенок.

Несчастный влюбился в кого-то...

С багровым лицом идиота

Кричал он о «ней», о богине,

А я ее толстой гусыней

В душе называл беспощадно...

Не слушал! С улыбкою стадной

Кивал головою сердечно

И мямлил: «Конечно, конечно».


В четыре ушел он... В четыре!

Как тигр я шагал по квартире,

В пять ожил и, вытерев пот,

За прерванный сел перевод.

Звонок... С добродушием ведьмы

Встречаю поэта в передней.

Сегодня собрат именинник

И просит дать взаймы полтинник.

«С восторгом!» Но он... остается!

В столовую томно плетется,

Извлек из-за пазухи кипу

И с хрипом, и сипом, и скрипом

Читает, читает, читает...

А бес меня в сердце толкает:

Ударь его лампою в ухо!

Всади кочергу ему в брюхо!


Квартира? Танцкласс ли? Харчевня?

Прилезла рябая девица:

Нечаянно «Месяц в деревне»

Прочла и пришла «поделиться»...

Зачем она замуж не вышла?

Зачем (под лопатки ей дышло!)

Ко мне направляясь, сначала

Она под трамвай не попала?

Звонок... Шаромыжник бродячий,

Случайный знакомый по даче,

Разделся, подсел к фортепьяно

И лупит. Не правда ли, странно?

Какие-то люди звонили.

Какие-то люди входили.

Боясь, что кого-нибудь плюхну,

Я бегал тихонько на кухню

И плакал за вьюшкою грязной

Над жизнью своей безобразной.



ОШИБКА


Это было в провинции, в страшной глуши.

Я имел для души

Дантистку с телом белее известки и мела,

А для тела -

Модистку с удивительно нежной душой.


Десять лет пролетело.

Теперь я большой...

Так мне горько и стыдно

И жестоко обидно:

Ах, зачем прозевал я в дантистке

Прекрасное тело,

А в модистке

Удивительно нежную душу!


Так всегда:

Десять лет надо скучно прожить,

Чтоб понять иногда,

Что водой можно жажду свою утолить,

А прекрасные розы для носа.


О, я продал бы книги свои и жилет

(Весною они не нужны)

И под свежим дыханьем весны

Купил бы билет

И поехал в провинцию, в страшную глушь...

Но, увы!


Ехидный рассудок уверенно каркает: «Чушь!

Не спеши -

У дантистки твоей,

У модистки твоей

Нет ни тела уже, ни души».



РОЖДЕНИЕ ФУТУРИЗМА


Художник в парусиновых штанах,

Однажды сев случайно на палитру,

Вскочил и заметался впопыхах:

«Где скипидар?! Давай, - скорее вытру!»


Но рассмотревши радужный каскад

Он в трансе творческой интуитивной дрожи

Из парусины вырезал квадрат

И... учредил салон «Ослиной Кожи».



ОПЯТЬ


Опять опадают кусты и деревья,

Бронхитное небо слезится опять,

И дачники, бросив сырые кочевья,

Бегут, ошалевшие, вспять.


Опять, перестроив и душу, и тело

(Цветочки и летнее солнце - увы!),

Творим городское, ненужное дело

До новой весенней травы.


Начало сезона. Ни света, ни красок,

Как призраки, носятся тени людей..

Опять одинаковость сереньких масок

От гения до лошадей.


По улицам шляется смерть. Проклинает

Безрадостный город и жизнь без надежд,

С презреньем, зевая, на землю толкает

Несчастных, случайных невежд.


А рядом духовная смерть свирепеет

И сослепу косит, пьяна и сильна.

Всё мало и мало - коса не тупеет,

И даль безнадежно черна.


Что будет? Опять соберутся Гучковы

И мелочи будут, скучая, жевать,

А мелочи будут сплетаться в оковы,

И их никому не порвать.


О, дом сумасшедших, огромный и грязный!

К оконным глазницам припал человек:

Он видит бесформенный мрак безобразный,

И в страхе, что это навек,


В мучительной жажде надежды и красок

Выходит на улицу, ищет людей...

Как страшно найти одинаковость масок

От гения до лошадей!




Любовь должна быть счастливой -

Это право любви.

Любовь должна быть красивой -

Это мудрость любви.

Где ты видел такую любовь?

У господ писарей генерального штаба?

На эстраде, - где бритый тенор,

Прижимая к манишке перчатку,

Взбивает сладкие сливки

Из любви, соловья и луны?

В лирических строчках поэтов,

Где любовь рифмуется с кровью

И почти всегда голодна? . . . . . . . . . . .


К ногам Прекрасной Любви

Кладу этот жалкий венок из полыни,

Которая сорвана мной в ее опустелых садах...




антология серебрянного века


1880 – 1915



ЗАЛ ПРЕДКОВ


Я рассказать хочу о том,
Как счастье призраком мелькнуло:
Я раз взошел в старинный дом,
В старинный дом, где все заснуло.
Там тонкой сетью паука
Картины темные обвиты,
И штукатурка с потолка
Свалилась на паркета плиты.
Там бледных предков длинный ряд
Глядит усталыми глазами,
Часы замолкли, не стучат,
И мебель скрыта под чехлами.
Зачем родилися мечты
В моей слепой и детской вере?
Забыты тени красоты,
Зачем же в дом открыты двери?
Движеньем судоржным плеча
Толкнул я дверь в старинном зале
И дверь захлопнулась стуча,
И предки в рамах задрожали...
Теперь опять столетним сном
Заснули темные картины:
Лишь в зале сумрачно-пустом
Паук сплетает паутины.




Там, где плещет волна далеко от земли,
Там, где зарево солнца восходит вдали,
Там печальная чайка кого-то зовет,
Замедляя свой быстрый полет.

Там, в горах, где до неба доходит скала,
В высоте, лишь доступной полету орла,
Пролетает орел над угрюмой скалой
И кого-то он кличет с тоской.

Отчего кто-то плачет, зовет в тишине?
Кто ты? — правда иль сказка? — откликнися мне...
Это волны, как кони, проносятся вскачь, —
Это волн несмолкаемый плач.

Отчего, отчего всюду мрак и тоска,
Отчего мне не страшно, что смерть так близка,
Отчего я ищу и рыдаю в бреду
И ответа нигде не найду?




Как много в жизни скучных слов,
Банальных взглядов и понятий,
Как много призрачных оков,
Как много правил без изъятий.

Как мало в жизни тех людей,
Кто б целовать умел как надо,
Кто понимал бы бред страстей
И пил до капли чашу яда.

О! Сколько милых, женских лиц,
Но нет страстей на этих лицах.
Как много в клетках диких птиц,
Но не летают эти птицы!

Свободу дайте птицам всем,
Что в клетках бьются от бессилья.
Но для чего свобода тем,
Что не хотят расправить крылья?!.




Я люблю под стук часов,
В темной комнате мечтая,
Слушать шепот голосов
От волненья замирая.
Думать долго в темноте
О далеких, милых лицах,
Закрепленных в красоте
На желтеющих страницах.
Тех, кого под стук часов
Я узнал из книг старинных.
Шорох тлеющих листов
Вереницей сказок длинных.
И мне снятся в этот миг
Тени тех, кто прежде жили,
Тихий шепот старых книг:
«Позабыли, позабыли...»




Я не могу понять любви, где нет страданья,
Я не могу понять блаженства без преград,
Но наслаждаться лишь запретом обладанья,
Шептать влюбленные и нежные названья
Я счастлив и я рад!

Я счастлив и я рад, когда она ласкаясь
Целуя, шепчет мне: «Меня не погуби!»
И мы тогда вдвоем, друг другом наслаждаясь
Дрожим и говорим, от страсти задыхаясь:
Люби и мучай, — мучай и люби!




Отчего, когда ночью иду
Я пустынною улицей длинной
То тебя в полусонном бреду
Я на улице вижу пустынной?

Отчего, когда гаснет камин
И часы отзвучат, замирая, —
В темноте я останусь один
О тебе, о тебе вспоминая.

Отчего при тебе я дрожу?
Отчего без тебя я страдаю?
И ни слова тебе не скажу,
Хотя многое, многое знаю...




антология серебрянного века


1880 – 1917



В МАЕ


Мне весною думать нет времени,

чуя жизни трепет согласный,

опьянен пахучестью зелени,

я живу мечтою неясной.

То смотрю на небо спокойное,

то на тополь в светлых сережках,

верю в солнце кротко-незнойное,

в дрожь теней на влажных дорожках.

Вот походкой медленной, пьяною,

ты пройдешь в саду незаметно,

от тебя черемухой пряною

и весной пахнет беззаветно.




Кто ты и ты ль она? Не знаю.

Она — обман, она — туман.

Тебя «своей» не называю,

она — жилица дальних стран.

Твои опущены ресницы,

не как у ней твоя коса,

ты часто бредишь про леса,

о ней в лесах щебечут птицы.

Она все видит глубоко,

смотреть в глаза мне не стыдится,

с тобой поется мне легко,

она мне часто, часто снится...



ШАРМАНКА


Был праздник. Ушла со двора гувернантка.

Был тихий вечерний, задумчивый час.

На улице пела тоскливо шарманка,

Все было и нынче, как было не раз.


Две сестры примеряли пред зеркалом шляпы.

Качался на шляпках назойливо мак.

Задремал их братишка на стуле у папы.

Стучали часы одиноко тик-так.


В гостинной блестели старинные рамы.

Был траурным крепом затянут портрет,

улыбалось лицо в нем румяное мамы.

От окон блестел навощёный паркет.


И пела по-прежнему где-то шарманка,

скрипела на кухне несносная дверь.

Были счастливы дети... Ушла гувернантка...

Было завтра, вчера и теперь...




Я человечество люблю.

Кого люблю, того гублю.

Я — дух чумы смердяще-гнойной,

я братьев ядом напою

и лихорадку страсти знойной

в их жилы темные волью.


Я ненавижу одиноких.

Глубин заоблачно-высоких

мне недоступна тишина

и мудрецов голубооких

святая радость не нужна

для мыслей черных и жестоких.


Но будет день, — преступный миг:

я подыму в них гордый крик,

я заражу их диким бредом,

и буду грозен и велик,

когда ни мне, ни им неведом

в них исказится Бога лик...




антология серебрянного века


1880 – 1936



В ОСЕННЕМ САДУ


В каких полях меня встречала

Душа смятенная твоя...

Наш путь начертан изначала

На ветхой карте бытия.


Ты ждешь ли ярких откровений,

Иль будем вместе с этих пор

Топтать истертые ступени

И жизни выцветший ковер...


Но если тайну разгадали —

В ней нет предчувствий волшебства.

Сквозят осенние эмали,

Шуршит осенняя листва, —


И трезвый день грозит расплатой,

А ночь придет — простит опять...

В пустом саду, меж серых статуй

Больней и ярче вспоминать,


Что где-то там, за гранью были,

Лучи неведомой звезды

Для новой жизни оживили

Захолодевшие следы...



ОСЕННИЙ ПУТЬ


Еще длинна, длинна дорога,

Мой путь осенний так широк...

Остановилась у порога

И смятый бросила цветок...


А там, вдали от скучных зданий

И суетливых перемен,

Золотоалых отцветаний

Открыт осенний гобелен.


Иду в поля разгульной воли,

На неоглядный тот простор,

В мечту безлюдий и раздолий,

И белых рек, и синих гор...


И я пою родную землю

И тайну девичью твою...

Весь мир осенний я приемлю,

Люблю, и верю, и пою...


И уношу в мой путь осенний,

Где небо, воля и трава, —

Твоих вечерних откровений

Осенне-ясные слова...



ВЕЧЕРОМ


Стали окна голубыми,

Дума вечера кротка...

Расплываясь в светлом дыме,

Вдаль уходят облака.


В белом доме кто-то белый,

Тот, кого так нежно жаль,

В полутьме рукой несмелой

Старый трогает рояль...




антология серебрянного века


1880 – 1956




Как громкий смех, нас солнце молодит;

Косым столбом вторгается в жилище;

Лелеет дерн и гнезда на кладбище;

Как лунный круг, сквозь облако глядит.


Когда мороз за окнами трещит,

И с холода спешат к огню и к пище,

На солнце, днем, блестя алмаза чище,

Порой снежок стреляет, порошит.


Свет радужный, твоим лучам, как звукам,

Дано в беде и в скорби утешать,

И есть предел несчастию и мукам,

Когда луча сияет благодать...

Гром отгремел; увешан лес серьгами;

Сапфирный свод, как в зеркале, под нами.



СПЛИН


Тягучий день. О кровли барабанят...

Игра кругов и дутых пузырей...

Хандра и дождь мечты мои туманят.

О, серый сон! — проклятие людей!


Счастливей тот, кого глубоко ранят,

Чем пленник скук и облачных сетей,

Чей мутный мозг одним желаньем занят —

Как гром, прервать унылый марш дождей.




антология серебрянного века


1881 – 1952



АВГУСТ


Серый, украдкой вздыхая,

Август сошел на поля.

Радостно ждет, отдыхая

В пышном уборе, земля.


Август суровый и хмурый,

Неумолимый старик,

Приподымает понурый

И отуманенный лик.


Вот он, угрюмый и дикий,

Медленно в город несет

Кузов с румяной брусникой,

Меду янтарного сот.


Яблоки рвет молчаливо,

Свозит снопы на гумно.

Слышишь, как он терпеливо

В наше стучится окно?


Хворост, согнувшись, волочит.

К печке садится, кряхтя.

Что он такое бормочет?

Не разберу я, дитя.


Дай мне холодную руку,

Дай отогреть у огня.

Август сулит нам разлуку.

Ты не забудешь меня?



АЛЕКСАНДРУ БЛОКУ


В груди поэта мертвый камень

И в жилах синий лед застыл,

Но вдохновение, как пламень,

Над ним взвивает ярость крыл.


Еще ровесником Икара

Ты полюбил священный зной,

В тиши полуденного жара

Почуяв крылья за спиной.


Они взвились над бездной синей

И понесли тебя, храня.

Ты мчался солнечной пустыней,

И солнце не сожгло огня.


Так. От земли, где в мертвом прахе

Томится косная краса,

Их огнедышащие взмахи.

Тебя уносят в небеса.


Но только к сумрачным пределам

С высот вернешься ты, и вновь

Сожмется сердце камнем белым,

И льдом заголубеет кровь.



ЗЕМЛЯНИКА


Мама, дай мне земляники.

Над карнизом свист и крики.

Как поет оно,

Как ликует птичье царство!

Мама, выплесни лекарство,

Отвори окно!

Мама, мама, помнишь лето?

В поле волны белоцвета

Будто дым кадил.

Вечер томен; над долиной

В жарком небе взмах орлиный,

Прокружив, застыл.

Помнишь, мама, ветра вздохи,

Соловьев последних охи,

В лунных брызгах сад,

Лунных сов родные клики,

Земляники, земляники

Спелый аромат?

Земляники дай мне, мама.

Что в глаза не смотришь прямо,

Что твой взгляд суров?

Слезы капают в тарелки.

Полно плакать о безделке:

Я совсем здоров.



СОВА


Есть особый пряный запах

В лунном оклике совы,

В сонных крыльях, в мягких лапах,

В буро-серых пестрых крапах,

В позе вещей головы.


Ночи верная подруга,

Я люблю тебя, сова.

В грустных криках запах луга,

Вздохи счастья, голос друга,

Скорбной вечности слова.




Тебя я встретил в блеске бала.

В калейдоскопе пошлых лиц

Лампадой трепетной мерцала

Живая тень твоих ресниц.


Из пышных перьев опахало,

В руках и на груди цветы.

Но взоры детские склоняла

Так робко и стыдливо ты.


Когда же бального потока

Запели волны, вальс струя,

Как близко вдруг и как далеко

С тобою очутился я!


Как две задумчивые птицы,

Кружили долго мы без слов.

Дрожали тонкие ресницы,

Был сладок аромат цветов.


С тех пор все чаще, в обстановке

Постылой жизни холостой,

Я вижу тень твоей головки

И два узла косы густой.


В толпе чужой, в тревоге светской,

Среди бесчувственных невежд,

Все видится мне профиль детский,

Все помнится мерцанье вежд.




Царица желтых роз и золотистых пчел,

В лугах полуденных расцветшая под солнцем,

Струи медовых кос я сам тебе заплел,

Украсив их концы червонцем.


Вот подвели коня к высокому крыльцу.

Вступаешь медленно ты в стремя золотое,

Фата твоя блестит и льется по лицу,

Как желтое вино густое.


Поводья тронула горячая ладонь.

Ты мчишься. Далеко, под тканью золотистой

Как будто розовый колышется огонь,

Как будто мед струится чистый.




антология серебрянного века


1881 – 1914




О. Л. Делпа-Вос-Кардовской


В душе земля, с подземным, злым огнем.

А сверху стебли тонко перевились.

И небо есть — и в черный водоем

Потоки звезд бесчисленно склубились.


Колючий снег истаял и ушел.

По берегам зазеленели весны.

В моей душе цвело жужжанье пчел,

Благоуханий запах перекрестный.


В последний час на землю упадет

Осенний плод, и сладкий, и упругий.

Тогда услышу гул внезапных вод,

Услышу крик оледенелой вьюги!




Тишиною, умершей зарею,

Еще полн успокоенный дом.

И серебряно-светлой порою

Ночь приходит, и меркнет кругом.


Выхожу и стою у порога.

Мне дышать холодно и легко.

Снег синеет. Темнеет дорога.

И деревья молчат глубоко.


Вижу — тают последние тени

У сиренево-сизых берез.

Дар ненужный — смотрю — на ступени

Ветер черные сучья принес.


И над садом, я вижу небрежно,

Поднялась и стоит, как тогда,

И глядит, одиноко и нежно,

Голубая, живая звезда.




антология серебрянного века


1881 – 1958



В БЕЛУЮ НОЧЬ


Заглянул в окно я ночью белой:

За сиренью - все сиренево кругом;

Закивал мне месяц изомлелый

Сквозь рассеянные тучи над селом.


На столбах и пряслах, вдоль прогона,

Дремлют ласточки, щебеча на восток.

Про цветущий сад запел влюбленно

В пышной зелени проснувшийся рожок.


Звучно жаворонок над полями

Залюлюкал и поднялся высоко...

Из окна молюсь я словно в храме,

На душе моей зазурно и легко.



ОТ ЗЕМЛИ


Быть бы мне с рожком отъявленным подпаском,

Полдневать на солнце у озерных чаш,

Распевать под всплески волн лесные сказки,

Вить из хвой и прутьев маленький шалаш.


Запускать стрелу из лука в ястребенка,

Под луной на жеребенке гнать в ночной,

Хохотать в лесу и кликать эху звонко, -

Но судьбою брошен жребий мне иной.


Оторвался я от пуповины пашен,

От твоих сосцов, земля, родная мать,

И пошел по свету смелым и бесстрашным

С вольной волей радость новую искать...




антология серебрянного века


1882 – 1938




ЗЕМЛЯ


И дикой сказкой был для вас провал

И Лиссабона и Мессины.

Ал. Блок


Кружит, в веках прокладывая путь,

Бескрылая, плывет неторопливо,

И к солнцу поворачивает грудь,

И дышет от прилива до отлива.


Отроги гор — тугие позвонки —

Встают грядой, застывшей в давней дрожи,

И зыблются покатые пески

Изломами растрескавшейся кожи.


На окуляр натягивая нить,

Глядит в пространства звездные астроном

И тщится бег свободный подчинить

Незыблемым и мертвенным законам.


А химика прокисленная длань

Дробит куски разрозненного тела,

И формула земли живую ткань

В унылых письменах запечатлела.


Но числам нет начала и конца,

И веет дух над весом и над мерой —

А камни внемлют голосу певца,

И горы с места двигаются верой.


Удел земли — и гнев, и боль, и стыд,

И чаянье отмстительного чуда,

И вот, доныне дерево дрожит,

К которому, смутясь, бежал Иуда.


И кто пророк? Кто скажет день и час,

Когда, сорвавшись с тягостного круга,

Она помчит к иным созвездьям нас,

Туда, где нет ни Севера ни Юга?


Как долго ей, чудовищу без пут,

Разыскивать в веках себе могилу,

И как миры иные назовут

Ее пожаром вспыхнувшую силу?



НЕВЕДОМОМУ БОГУ


За гранями узорного чертога

Далеких звезд, невидимый мирам,

В величии вознесся к небесам

Нетленный храм Неведомого Бога.


К нему никем не найдена дорога,

Равно незрим он людям и богам,

Им, чьи судьбы сомкнулись тесно там,

У алтаря Неведомого Бога.


За гранью звезд воздвигнут темный храм.

Судьбы миров блюдет он свято, строго,

Передает пространствам и векам.


И много слез, и вздохов тяжких много

К нему текут. И смерть — как фимиам

Пред алтарем Неведомого Бога.




антология серебрянного века


1882 – 1967



НАЕЗДНИЦА

На фоне пьяных коней закатных
Сереброзбруйные гонцы
А вечер линий ароматных
Разивший длинные концы

Четвероногое созданье
Лизало белые черты
Ты как покинутое зданье
Укрыто в чёрные листы

Пылают светозарно маки
Над блеском распростёртых глаз
Чьи упоительные знаки
Как поколебленный алмаз.

На гривах чёрных улыбки розы
Раскрыли нежно свои листы
И зацалованные слёзы
Средь изумлённой высоты.



УТРО


Я видел девы пленные уста
К ним розовым она свою свирель прижала
И где-то арок стройного моста
От тучи к туче тень бежала

Под мыльной пеной нежилась спина
А по воде дрожали звуки вёсел
И кто-то вниз из горнего горна
Каких-то смол пахучих капли бросил.



МЁРТВОЕ НЕБО

«Небо — труп»!! не больше!
Звезды — черви — пьяные туманом
Усмиряю больше — лестом обманом.
Небо — смрадный труп!
Для (внимательных) миопов,
Лижущих отвратный круп
Жадною (ухваткой) эфиопов.
Звезды — черви (гнойная живая) сыпь!
Я охвачен вязью вервий
Крика выпь.
Люди-звери!
Правда-звук!

Затворяйте же часы предверий
Зовы рук
Паук.



ПРИЁМ ХЛЕБНИКОВА

Я старел, на лице взбороздились морщины -
Линии, рельсы тревог и волнений,
Где взрывных раздумий проносились кручины -
Поезда дребезжавшие в исступленьи.
Ты старел и лицо уподобилось карте
Исцарапанной сетью путей,
Где не мчаться уже необузданной нарте,
И свободному чувству где негде лететь!..
А эти прозрачные очи глазницы
Все глубже входили, и реже огня
Пробегали порывы, очнувшейся птицы,
Вдруг вспоминавшей ласку весеннего дня…
И билось сознанье под клейкою сетью
Морщин, как в сачке голубой мотылек
А время стегало жестокою плетью
Но был деревянным конек.




антология серебрянного века


1882 – 1944



ПЕРЕД КОСТРОМ


«Для чего стрелою жгучей

Ты бросаешься из тучи,

Полный радости могучей,

Для чего ползешь ужом

И в костре многоголосом

Вдруг взлетаешь альбатросом?»

С этим сумрачным вопросом

Я стою перед огнем.


— В этом счастье: с облаками

Разговаривать громами

И над спящими сердцами

Из раскрывшихся небес

Пасть ликующим зигзагом,

А потом — неслышным шагом

Проскользнувши по оврагам —

Сжечь угрюмый, старый лес.


— В этом счастье: возникая,

Все вокруг себя сжигая,

Неустанно превращая

Все отжившее во прах, —

Силой творческого дара

Сталь ковать в чаду пожара

И ответом на удары

Вызвать зарево в сердцах.



ПРОЙДИ СТОРОНОЙ


Зови лишь того, кто безумен в любви,

Кто сердцем — не раб, а бестрепетный воин,

А тех, кто душою трусливо-спокоен,

Оставь, не зови...


Пройди стороной: им дороже всего

Безбурная пристань их жалкого счастья.

А если порою в них вспыхнет участье —

Так что ж из того?


Они нам чужие. Им нас не понять.

Они и в порывах расчетливо-скупы.

Пройди стороной: эти люди — как трупы,

Им жизни не знать.


Не знать им, что жить — значит: верить везде,

Творить беспокойным, сверкающим словом,

Быть чутким, как сталь, и — как сталь же — суровым,

Быть цельным везде.


А им — только был бы красивый покой.

А им — было б сердце довольно и радо.

Оставь, не зови их. Не надо, не надо.

Пройди стороной.




Я к мудрым подходил и спрашивал тревожно.

И мудрые сказали мне в ответ,

Что в мире все обманчиво и ложно,

Что счастья нет нигде, что счастье невозможно,

Что на земле счастливых нет.


Я в книги уходил настойчивою думой,

Я задавал вопрос предутренней звезде,

Я спрашивал цветы, я слушал бор угрюмый,

Но в шелесте страниц, в речах лесного шума

Я уловил ответ, что счастья нет нигде.


И мрак меня одел. И не было исхода.

И я ушел от мудрых навсегда.

Я отвратил лицо от матери-природы

И из-под синего безбережного свода

Ушел под тень громад в большие города.


Я видел жизнь, в которой нет просвета,

Я видел жизнь, гниющую в нужде,

Я видел труд от ночи до рассвета —

Я дождался желанного ответа

От тех, кто век влачит в труде.


Я к ним ушел. Неведомой мне властью

Из думы и тоски я души им соткал.

Горел и жил одною с ними страстью,

От них узнал дорогу к счастью —

Я счастье с ними знал.



ПОСЛЕ БУРИ


Уходящий рокот грома.

Влажный воздух. Лень. Истома.

Всюду кучи бурелома

В яркой зелени травы.

Это летней бурей сбило

То, что высохло и сгнило,


Но таилось средь листвы.

Кто-то тихий, кто-то белый

Глянул с ласкою несмелой —

И слезинка онемела

На ресницах у него.

Все живое — снова живо,

Снова красочно, красиво,

Полумертвое — мертво.


Безнадежная истома

В бледных листьях бурелома.

Уходящий рокот грома.

Утомленный блеск зарниц.

Тих и ласков воздух свежий.

Чьи-то слезы — реже, реже —

С чьих-то падают ресниц.




Разбитые волною корабли

Погребены бездонным океаном.

Но я спасен. Победным ураганом

Я выброшен к подножию земли.


Смолкает ночь. Рассвет встает пугливо.

Уж близок день. Все тише, все светлей.

К моим ногам обломки кораблей

Принесены волнением прилива.


Да, я спасен, и бури далеки,

Я победил в боренье с океаном,

Но горе мне! — злорадным ураганом

Я выброшен на мертвые пески...




антология серебрянного века


1882 – 1919




Законодательным скучая взором,

Сквозь невниманье, ленью угнетен,

Как ровное жужжанье веретен,

Я слышал голоса за дряблым спором.


Но жар души не весь был заметен.

Три А я бережно чертил узором,

Пока трех черт удачным уговором

Вам в монограмму не был он вплетен.


Созвучье черт созвучьям музыкальным

Раскрыло дверь — и внешних звуков нет.

Ваш голос слышен в музыке планет...


И здесь при всех, назло глазам нахальным,

Что Леонардо, я письмом зеркальным

Записываю спевшийся сонет.




Ты помнишь камыш над гладью моря?

Там вечер розовый лег над нами...

Мы любовались, тихонько споря,

Как эти краски сказать словами.


У камней море подвижно, сине;

Вдаль розовей, и нет с небом границы,

И золотятся в одной равнине

И паруса, и туч вереницы.


Мы и любуясь слов не сыскали.

Теперь подавно. Но не равно ли? —

Когда вся нежность розовой дали

Теперь воскресла в блаженной боли.




антология серебрянного века


1882 – 1969



ТЕЛЕФОН


У меня зазвонил телефон.

- Кто говорит?

- Слон.

- Откуда?

- От верблюда.

- Что вам надо?

- Шоколада.

- Для кого?

- Для сына моего.

- А много ли прислать?

- Да пудов этак пять

Или шесть:

Больше ему не съесть,

Он у меня еще маленький!


А потом позвонил

Крокодил

И со слезами просил:

- Мой милый, хороший,

Пришли мне калоши,

И мне, и жене, и Тотоше.


- Постой, не тебе ли

На прошлой неделе

Я выслал две пары

Отличных калош?

- Ах, те, что ты выслал

На прошлой неделе,

Мы давно уже съели

И ждем, не дождемся,

Когда же ты снова пришлешь

К нашему ужину

Дюжину

Новых и сладких калош!


А потом позвонили зайчатки:

- Нельзя ли прислать перчатки?


А потом позвонили мартышки:

- Пришлите, пожалуйста, книжки!


А потом позвонил медведь

Да как начал, как начал реветь.


- Погодите, медведь, не ревите,

Объясните, чего вы хотите?


Но он только «му» да «му»,

А к чему, почему -

Не пойму!


- Повесьте, пожалуйста, трубку!


А потом позвонили цапли:

- Пришлите, пожалуйста, капли:


Мы лягушками нынче объелись,

И у нас животы разболелись!


И такая дребедень

Целый день:

Динь-ди-лень,

Динь-ди-лень,

Динь-ди-лень!

То тюлень позвонит, то олень.


А недавно две газели

Позвонили и запели:

- Неужели

В самом деле

Все сгорели

Карусели?


- Ах, в уме ли вы, газели?

Не сгорели карусели,

И качели уцелели!

Вы б, газели, не галдели,

А на будущей неделе

Прискакали бы и сели

На качели-карусели!


Но не слушали газели

И по-прежнему галдели:

- Неужели

В самом деле

Все качели

Погорели?

Что за глупые газели!


А вчера поутру

Кенгуру:

- Не это ли квартира

Мойдодыра? -

Я рассердился, да как заору:

- Нет! Это чужая квартира!!!

- А где Мойдодыр?

- Не могу вам сказать...

Позвоните по номеру

Сто двадцать пять.


Я три ночи не спал,

Я устал.

Мне бы заснуть,

Отдохнуть...

Но только я лег -

Звонок!

- Кто говорит?

- Носорог.

- Что такое?

- Беда! Беда!

Бегите скорее сюда!

- В чем дело?

- Спасите!

- Кого?

- Бегемота!

Наш бегемот провалился в болото...

- Провалился в болото?

- Да!

И ни туда, ни сюда!

О, если вы не придете -

Он утонет, утонет в болоте,

Умрет, пропадет

Бегемот!!!


- Ладно! Бегу! Бегу!

Если могу, помогу!


Ох, нелегкая это работа -

Из болота тащить бегемота!



РАДОСТЬ


Рады, рады, рады

Светлые берёзы,

И на них от радости

Вырастают розы.


Рады, рады, рады

Тёмные осины,

И на них от радости

Растут апельсины.


То не дождь пошёл из облака

И не град,

То посыпался из облака

Виноград.


И вороны над полями

Вдруг запели соловьями.


И ручьи из-под земли

Сладким мёдом потекли.


Куры стали павами,

Лысые - кудрявыми.


Даже мельница - и та

Заплясала у моста.


Так бегите же за мною

На зелёные луга,

Где над синею рекою

Встала радуга-дуга.


Мы на радугу

вска-ра-б-каемся,

Поиграем в облаках

И оттуда вниз по радуге

На салазках, на коньках!




антология серебрянного века


1883 – 1920



ИДИЛЛИЯ


Когда под ножом гильотины

Зацветут все земные слова

И зажжется о счастье слеза,

Лишь брызнут святые рубины,

И, как плод, упадет голова, —

Палач, погляди мне в глаза,

Чтоб вечером призраком ясным

Появилась на блюде она —

Безгласная в соусе красном

Рядом с доброй бутылкой вина.



КИПАРИСЫ


В море белые рвутся чадры,

Плещет море в серебряном сне,

И рождаются в сердце напевы.

Кипарисы по склону горы

Поднялись к истомленной луне, —

В черных саванах мертвые девы.


Ждет фелюга, подняв паруса,

Словно птица с застывшим крылом.

Там взбегают и падают шумы,

Здесь, вонзив острия в небеса,

Кипарисы молчат о былом,

Кипарисы, — надгробные думы.


Еле видный, звездится маяк,

Непрестанно мигающий глаз,

Устремленный в туманные дали.

Кипарисы, таящие мрак,

Углубили полуночный час,

Кипарисы, как духи печали.



ПРАЗДНИК


Вдоль потревоженных аллей

Дрожали тени вырезные,

Вздыхавший ветер меж ветвей

Качал фонарики цветные.


В просветах облачных причуд

Луна являла лик свой плоский,

Кривил огни смешливый пруд,

Плескали флагами киоски.


Влеклась толпа, шурша песком.

Томясь, стоял я у ограды.

Бубнил оркестр под колпаком

Увитой зеленью эстрады...


Она пришла, — моя краса.

В луга лег путь посеребренный,

Вдали за нами голоса

Сливались в рокот замиренный.


Вся трепеща, пила мечту

Из глаз влюбленного поэта,

А там в ночную высоту,

Чертя дугу, взвилась ракета.



ЯБЛОКИ


Как зрелы яблоки! — Полна до края

Корзинка, что сейчас мне принесли.

Когда их ем, то, мнится, припадаю

К сосцам земли.


Когда от ласк мятежных устаю я,

И снова сыплется минут песок,

Как нежное продленье поцелуя,

Пью сладкий сок.


Скользит вода по мраморной ступени

И льется звонко в гулкий водоем.

Колышатся сплетенных веток тени,

Сквозят огнем.


Бросаю семечки, слежу лениво,

Как их уносят зыбкие струи;

Мне семечки напоминают живо

Зрачки твои.


Такие ж черные, блестящие, большие...

Поет вода — холодная, как сталь.

Осколки солнца остро-золотые

Змеит хрусталь.


Как зрелы яблоки, как золотисты!

Как радостен и свеж румянец их!

И, как они, законченный, душистый

Живет мой стих.



СОФИИ СЕМЕНОВНЕ РОСЛАВЛЕВОЙ


Есть женщины, что сотканы из света,

Но демона печать на их челе;

Любовь их сфинкс... Их души для поэта, —

Заветные сады в скитаньях по земле.


Сады, — цветы в которых в час расцвета

Уже грустят о вянущем стебле,

В которых золото и пряность лета,

А птицы зябнут, как в осенней мгле.


Глядишь, и в сердце сладость и сомненье,

И раскрывает крылья вдохновенье.

Твоя душа такой же странный сад,


В нем нет конца нежданным сочетаньям.

Задумчиво брожу в нем наугад

И предаюсь его очарованьям.



РЫЦАРЬ


Я пылок, прям и горд душою,

Мой грозен вид.

Никто в бою передо мною

Не устоит.


Таких не сыщешь и десятка:

Как молот речь,

Лжецу в лицо моя перчатка,

А в сердце мечь.


Нося в груди святое пламя

Небесных глаз,

Я неизменно верен даме

Во всякий час.


За слово дерзкое нахала

Я не прощу.

И перед дьяволом забрала

Не опущу.


С усмешкой бешеной отваги

Гляжу вперед,

Вот жаль — я сделан из бумаги

И дождь идет...




антология серебрянного века


1883 – 1945



ЭСТЕТИК


Долой политику! Да здравствует эстетика!

Ослу, каких теперь немало,

Наследство с неба вдруг упало.

Добро! За чем же дело стало?

Схватив что было из белья

Да платье модного покроя,

Летит на родину Илья

(Так звали нашего героя.)

«Ах! Ах! — приехавши домой,

Заахал радостно детина. —

Какая прелесть, боже мой!

Ну что за дивная картина!

Обвеян славной стариной,

Как ты прекрасен, дом родной!

Привет, почтенная руина!

В тебе живут былые дни.

Священна каждою песчинкой,

Стой, как стояла искони!

Тебя я — боже сохрани —

Чтоб изуродовал починкой!»

Избравши для жилья покой

Полуразрушенный, с пролетом,

Лишенным кровли, наш герой

Ликует, хоть его порой, то

куры угостят пометом,

То сверху треснет кирпичом,

То дождь промочит. Ровным счетом

Илье все беды нипочем.

Сроднясь душой и телом с грязью,

Леча ушибы — пудрой, мазью,

Среди развалин и гнилья,

Среди припарок и косметик,

Не падал духом наш Илья.

Он был в восторге от «жилья»,

Зане — великий был эстетик!



ДОБРЯК


Какой-то филантроп, увидевши с крыльца

Изнеможенного оборвыша-мальца,

Лежащего средь цветника врастяжку,

Воскликнул: «Жалко мне, дружок, измятых роз,

Но больше жаль тебя, бедняжку.

Скажи, зачем ты здесь?»

«Ах, — отвечал сквозь слезы

Малютка голосом, исполненным страданья, —

Я третий день... без пропитанья!..

И здесь я рву...

И ем... траву!»

«Траву? — вскричал добряк, разжалобившись пуще. —

Так обойди же дом и поищи во рву:

Там ты найдешь траву куда погуще!»




антология серебрянного века


1883 – 1942



ПЕСНЯ


Расплетается волнистая коса,

Выпадает лента белая...

Полоса ль моя, родная полоса,

Сиротинка запустелая!


На тебе ль, моя полосынька, не рожь,

А бурьян зеленый стелется...

Вся-то, вся-то нынче в осень молодежь

Выйдет замуж да поженится;


Только я одной останусь вековать -

Горемыка беспризорная...

Не дает мне вольных песен распевать

Дума злая, дума черная:


Не погонится никто за сиротой,

Никому-то я не нужная...

Ах, кому-то будет перстень золотой,

Ожерельице жемчужное?..


Только мне-то, сиротинке горевой,

Все задумано, загадано:

Под навесом - узел петли роковой,

В церкви - дым душистый ладана.




антология серебрянного века


1884 – 1967




Мое лицо — тайник рождений.

Оно металось в колесе,

В горящем вихре отпадений,

В огнепылающей красе.


Оно осталось зорким оком

Над застывающей землей,

И дышит в пламени высоком

В лицо вселенной молодой.


И от него на мертвом теле

В коре чуть тлеющей земли

Плоды багряные зардели

И злаки тучные взошли;


Зашевелились звери, гады,

И человек завыл в лесу,

Бросая алчущие взгляды

На первозданную красу.



ПОЭТ


Изныла грудь. Измаял душу.

Всё отдал, продал, подарил.

Построил дом и сам же рушу.

Всесильный — вот — поник без сил.


Глаза потухли. Глухо. Тихо.

И мир — пустая скорлупа.

А там, внизу, стооко лихо,

Вопит и плещет зверь-толпа.


«Ты наш, ты наш! Ты вскормлен нами.

Ты поднят нами из низин.

Ты вспоен нашими страстями,

Ты там не смеешь быть один!»


Как рокот дальнего прибоя,

Я слышу крики, плески рук,

И одиночество глухое

Вползает в сердце, сер паук.


Да. Я был ваш. И к вам лишь рвался,

Когда, ярясь от вешних сил,

В избытке жизни задыхался,

Метался, сеял и дарил.


Когда же в темную утробу

Вся сила, сгинув, утекла,

И жизнь моя к сырому гробу

На шаг поближе подошла,—


Я увидал глаза и пасти,

Мою пожравшие судьбу,

И те же алчущие страсти,

И ту же страстную алчбу.


И возмущенный отшатнулся,

И устрашенный отошел.

Владыкой в омут окунулся,

Назад вернулся нищ и гол.


О, вам отныне только песни!

Я жизнь для жизни сберегу.

Я обману вас тем чудесней,

Чем упоительней солгу.


Поэт, лукавствуй и коварствуй!

И лжи и правды властелин,

Когда ты царь — иди и царствуй,

Когда ты нищий — будь один.




О.Э.Мандельштаму


Он верит в вес, он чтит пространство,
Он нежно любит матерьял.
Он вещества не укорял
За медленность и постоянство.

Строфы послушную квадригу —
Он любит, буйно разогнав,
Остановить. И в этом прав,
Что в вечности покорен мигу.



РИМ


Был день тот задумчиво-хмурым,
И в облако кутался Рим,
Когда вознеслись Диоскуры
Пред медленным взором моим.

Я легкой стопой в Капитолий,
Гробницу истории, шел.
Волчица металась в неволе,
И крыльями двигал орел.

В блаженном раздумье Аврелий
Скакал на могучем коне,
И кудри его зеленели,
Как матерь-земля по весне.

Привет тебе, Рим! Величав ты
В руинах свершенной мечты!
К тебе всех веков аргонавты
Плывут за руном красоты.

И я, издалека паломник,
Внимая полету времен,
Стою здесь, как будто припомнив
Какой-то счастливейший сон.




В душную улицу липовым цветом
Сладко повеяло. Нищий мой друг!
Есть ведь деревья, цветущие где-то,
Девы и дети, покой и досуг.

Ты ль не измучен? Но трудную долю
Разве не сам, как хозяин, ты взял?
Молча великий творит свою волю,
Стонет лишь тот, кто ничтожен иль мал.



РЕКА ЖИЗНИ


Летят метели, снега белеют, поют века.

Земля родная то ночи мертвой, то дню близка.


Проходят люди, дела свершают, а смерть глядит.

Лицо умерших то стыд и горе, то мир хранит.


Роятся дети, звенит их голос, светлеет даль.

Глаза ребенка то счастье плещут, то льют печаль.


Смеется юный, свободный, смелый: мне всё дано!

Колючей веткой стучится старость в его окно.


Бредет старуха, прося заборы ей дать приют.

Судьба и память тупой иголкой ей сердце рвут.


И всё, что было, и всё, что будет, — одна река

В сыпучих горах глухонемого, как ночь, песка.




Должно быть, жизнь переломилась,

И полпути уж пройдено,

Все то, что было, с тем, что снилось,

Соединилося в одно.


Но словно отблеск предрассветный

На вешних маковках ракит,

Какой-то свет, едва заметный,

На жизни будущей лежит.




антология серебрянного века


1884 – 1961



РАЗВЕСЕНЬЕ


Развеснились весны ясные
На весенних весенях —
Взголубились крылья майные
Заискрились мысли тайные
Загорелись незагасные
На росистых зеленях.
Зазвенело сердце зовами
Поцелуями бирюзовыми —
Пролегла дорога дальняя
Лучистая
Пречистая.
Стая
Хрустальных ангелов
Пронеслась в вышине.
Уронила
Весточку-веточку
Мне.



СКУКА СТАРОЙ ДЕВЫ


Затянулось небо парусиной.
Сеет долгий дождик.
Пахнет мокрой псиной.
Нудно. Ох, как одиноко-нудно.
Серо, бесконечно серо.
Чав-чав... чав-чав...
Чав-чав... чав-чав...
Чавкают часы.
Я сижу давно-всегда одна
У привычного истертого окна.
На другом окошке дремлет,
Одинокая, как я,
Сука старая моя.
Сука — «Скука».
Так всю жизнь мы просидели
У привычных окон.
Все чего-то ждали, ждали.
Не дождались. Постарели.
Так всю жизнь мы просмотрели:
Каждый день шел дождик...
Так же нудно, нудно, нудно.
Чавкали часы.
Вот и завтра это небо
Затянется парусиной.
И опять запахнет старой
Мокрой псиной.



ДЕВУШКИ БОСИКОМ


Алисе Коонен


Девушки босиком —
Это стихи мои,
Стаи стихийные.

На плечах с золотыми кувшинами
Это черкешенки
В долине Дарьяльской
На камнях у Терека.

Девушки босиком —
Деревенские за водой с расписными
Ведрами — коромыслами
На берегу Волги
(А мимо идет пароход).

Девушки босиком —
На сборе риса загарные,
Напевно-изгибные индианки
С глазами тигриц,
С движеньями первоцветных растений.

Девушки босиком —
Стихи мои перезвучальные
От сердца к сердцу.
Девушки босиком —
Грустинницы солнцевстальные,
Проснувшиеся утром
Для любви и
Трепетных прикосновений.

Девушки босиком —
О, поэтические возможности —
Как северное сияние —
Венчающие
Ночи моего одиночества.

Все девушки босиком —
Все на свете —
Все возлюбленные невесты мои.



ИЗ СИМЕИЗА В АЛУПКУ


М.В. Ильинской


Из Симеиза с поляны Кипарисовой
Я люблю пешком гулять в Алупку
Чтоб на даче утренне ирисовой
На балконе встретить
Снежную голубку.

Я — Поэт. Но с нею незнаком я.
И она боится — странная — людей.
Ах она не знает
Что во мне таится
Стая трепетная лебедей.

И она не знает
Что рожден я
В горах уральских среди озер
И что я — нечаянно прославленный
Самый отчаянный фантазер.

Я только — Возле.
Я только — Мимо.
Я около Истины
И любви.
Мне все — чудесно
Что все — творимо
Что все — любимо
В любой крови.



МАЯКОВСКИЙ


Радиотелеграфный столб гудящий,
Встолбленный на материке,
Опасный — динамитный ящик,
Пятипудовка — в пятерике.

И он же — девушка расстроенная
Перед объяснением с женихом,
И нервноликая, и гибкостройная,
Воспетая в любви стихом.

Или капризный вдруг ребенок,
Сын современности — сверх-неврастеник,
И жружий — ржущий жеребенок,
Когад в кармане много денег.

И он — Поэт, и Принц, и Нищий,
Колумб, Острило, и Апаш,
Кто в Бунте Духа смысла ищет —
Владимир Маяковский наш.



ВЫЗОВ АВИАТОРА


Какофонию душ
Ффррррррр
Моторов симфонию
Это Я — это Я —
Футурист-песнебоец
И пилот-авиатор
Василий Каменский
Эластичным пропеллером
Взметнул в облака
Кинув там за визит
Дряблой смерти-кокотке
Из жалости сшитое
Танговое манто и
Чулки
С панталонами.



МОЯ МОЛИТВА


Господи
Меня помилуй
И прости.
Я летал на аероплане.
Теперь в канаве
Хочу крапивой
Расти.
Аминь.



ЗОЛОТОРОЗСЫПЬЮВИНОЧЬ


Золоторозсыпьювиночь.



Я


Излучистая
Лучистая
Чистая
Истая
Стая
Тая
Ая
Я




антология серебрянного века


1884 – 1937



ПОЭТ


Наружный я и зол и грешен,

Неосязаемый — пречист,

Мной мрак полуночи кромешен,

И от меня закат лучист.


Я смехом солнечным младенца

Пустыню жизни оживлю

И жажду душ из чаши сердца

Вином певучим утолю.


Так на рассвете вдохновенья

В слепом безумье грезил я,

И вот предтечею забвенья

Шипит могильная змея.


Рыдает колокол усопший

Над прахом выветренных плит,

И на кресте венок поблекший

Улыбкой солнце золотит.




Сколько перепутий, тропок-невидимок,

Грез осуществленных и ума ошибок.


Сколько кубков поднятых, сколько их разбитых,

Светочей неявленных, подвигов забытых.


Исчислять и взвешивать прошлое бесплодно, —

В миге неродившемся ключ к душе народной.


Сломим же минувшего тяжкие печати,

Станем многорадужны, как воды на закате,


Отразим стоцветности блики и зигзаги,

Мир окинем взорами, полными отваги.


Братья, загрустившие о мирах безвестных, —

Огоньки маячные в подземельях тесных,


Не ищите истины под былого схимой, —

Только в мимолетности будущее зримо.


Вверьтесь же текущего сумеркам прозрачным,

Ландыши весенние на кладбище мрачном.




Отгул колоколов то полновесно-четкий,

То дробно-золотой, колдует и пьянит.

Кто этот, в стороне, величественно-кроткий,

В одежде пришлеца, отверженным стоит?


Его встречаю я во храме, на проселке,

По виду нищего, в лохмотьях и в пыли,

Дивясь на язвы рук, на жесткие иголки,

Что светлое чело короной оплели.


Ужели это Он? О сердце, бейся тише!

Твой трепетный восторг гордынею рожден;

По ком томишься ты, Тот в полумраке ниши,

Поруганный мертвец, ко древу пригвожден.


Бесчувственному чужд Пришелец величавый,

Служитель перед Ним тимьяна не курит,

И кутаясь во мглу, как исполин костлявый,

С дыханьем льдистым смерть Его очей бежит.




антология серебрянного века


1884 – 1911



БОЛЬНОЕ СЧАСТЬЕ


Я хочу, чтоб прошедшее было забыто.

За собой я огни потушу.

И о том, что погибло, о том, что изжито,

Я тебя никогда не спрошу.


Наше счастье больное. В нем грустная сладость.

Наше счастие надо беречь.

Для чего же тревожить непрочную радость

Так давно ожидаемых встреч.


Мне так больно от жизни. Но как в светлое счастье

Ты в себя мне поверить позволь.

На груди твоей нежной претворить в сладострастье

Эту тихую, тихую боль.


Пусть не будет огня. Пусть не будет так шумно.

Дай к груди головою прилечь.

Наше счастье больное. Наше счастье безумно.

Наше счастье надо беречь.



ЛЕТНИЙ БАЛ


Был тихий вечер, вечер бала,

Был летний бал меж темных лип,

Там, где река образовала

Свой самый выпуклый изгиб,


Где наклонившиеся ивы

К ней тесно подступили вплоть,

Где показалось нам — красиво

Так много флагов приколоть.


Был тихий вальс, был вальс певучий,

И много лиц, и много встреч.

Округло-нежны были тучи,

Как очертанья женских плеч.


Река казалась изваяньем

Иль отражением небес,

Едва живым воспоминаньем

Его ликующих чудес.


Был алый блеск на склонах тучи,

Переходящий в золотой,

Был вальс, призывный и певучий,

Светло овеянный мечтой.


Был тихий вальс меж лип старинных

И много встреч и много лиц.

И близость чьих-то длинных, длинных,

Красиво загнутых ресниц.



МОЕЙ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ


Когда я мальчик, не любивший,

Но весь в предчувствиях любви,

В уединениях вкусивший

Тревогу вспыхнувшей крови,


Еще доверчивый, несмелый,

Взманенный ласковостью грез,

Ненаученный, неумелый,

Тебе любовь свою принес,


Ты задрожала нужной дрожью,

Ты улыбнулась, как звезда,—

Я был опутан этой ложью,

И мне казалось—навсегда.


Мне; нравились твои улыбки,

Твоя щебечущая речь,

И стан затянутый и гибкий,

И узкость вздрагивавших плеч.


Твои прищуренные глазки

И смеха серебристый звук,

И ускользающие ласки

Слегка царапающих рук.



ТВОЕ КОЛЬЦО


Твое кольцо есть символ вечности.

Ужель на вечность наш союз?

При нашей радостной беспечности

Я верить этому боюсь.


Мы оба слишком беззаботные...

Прильнув к ликующей мечте,

Мы слишком любим мимолетное

В его манящей красоте.


Какое дело нам до вечности,

До черных ужасов пути,

Когда в ликующей беспечности

Мы можем к счастью подойти?..



У МЕНЯ ДЛЯ ТЕБЯ


У меня для тебя столько ласковых слов и созвучий,

Их один только я для тебя мог придумать, любя.

Их певучей волной, то нежданно-крутой, то ползучей, —

Хочешь, я заласкаю тебя?


У меня для тебя столько есть прихотливых сравнений -

Но возможно ль твою уловить, хоть мгновенно, красу?

У меня есть причудливый мир серебристых видений —

Хочешь, к ним я тебя отнесу?


Видишь, сколько любви в этом нежном, взволнованном взоре?

Я так долго таил, как тебя я любил и люблю.

У меня для тебя поцелуев дрожащее море, —

Хочешь, в нем я тебя утоплю?



НЕЖНОСТЬ


Мы когда-то встречались с тобой,

Поджидали друг друга тревожно.

И казалось нам: можно...

Был эфир голубой.


Серебрил наш весенний союз —

Смех, как струн перетянутых тонкость

Разбежавшихся бус

Восхищенная звонкость.


Мы смотрели друг другу в глаза,

Далеко, в голубую бездонность.

Называлась: влюбленность —

Наших грез бирюза...


Но, шипя, подступила зима,

Поседела земля, как старуха.

И морозилась тьма,

И мы кланялись сухо.



СМЕЮЩИЙСЯ СОН


Мне сладостно вспомнить теперь в отдаленье

Весь этот смеющийся сон.

Все счастье мое в непорочном сближенье,

Которым я был упоен.


Когда, отрешенный от бредных сознаний,

Бичующих пыток ума, —

Я стал серебристым, как, звездные ткани,

Которых не трогает тьма.


Когда, отрешенный мгновенным разрывом

От всех зацепившихся рук, —

Я сделался грустным и нежным, и льстивым,

Твой преданный, ласковый друг.


Мне было так сладко поверить, смущаясь,

Что я не проснусь, не проснусь...

Мне было так сладко беречь, опасаясь,

Наш тихий, наш чистый союз.


И вот в отдаленье, в задумчивой келье,

Где меркнет полуденный шум,

Сплетаются грезы, звенит ожерелье

Моих очарованных дум.


Все было так робко, мгновенно, мгновенно,

Один молчаливый привет.

И сердце смутилось, дрожа и блаженно,

И в сердце — ласкающий свет,


Какая-то радость незримых присутствий,

Которыми весь упоен,

Какие-то зовы влекущих напутствий,

Какой-то смеющийся сон.



ПОСЛЕ ПЕРВОЙ ВСТРЕЧИ


После первой встречи, первых жадных взоров

Прежде невидавшихся, незнакомых глаз,

После испытующих, лукавых разговоров,

Больше мы не виделись. То было только раз.


Но в душе, захваченной безмерностью исканий,

Все же затаился ласкающий намек,

Словно там сплетается зыбь благоуханий,

Словно распускается вкрадчивый цветок...


Мне еще невнятно, непонятно это.

Я еще не знаю. Поверить я боюсь.

Что-то будет в будущем? Робкие приветы?

Тихое ль томленье? Ласковый союз?


Или униженья? Новая тревожность?

Или же не будет, не будет ничего?

Кажется, что есть во мне, есть в душе возможность,

Тайная возможность, не знаю лишь — чего.




антология серебрянного века


1884 – 1935



LA TOUR EIFEL


Я не забуду этой высоты
Жестокого железа треугольник,
Покрывший труб ея поклонник.
И как же мне не прославлять ее
Над корешком разбитого романа,
Когда находит на копье копье,
А циферблата чуть белеет рана
И время в непрощающих путях
Неуклоняемым дыханьем дует
На пряжу трех присноблаженных прях
И неопровержимо повествует
Вся эта даль еще святей о злом,
Какое мог когда-нибудь представить.
Еще немей, чем ни одним веслом
Не взмыленная мельничная заводь,
Где тайно тают белые цветы
Над пурпурной изнанкой ровных листьев,
Где распускаются души бинты
И ни один не раздается выстрел.



КАДЕНЦА ИЗ ПРОШЛОГО



Прощенью общих мест - луной

Подчеркнутые насажденья

И отнесенные за зной

Влюбленные предубежденья.


Напрасно! - Буйственный уход

Сомнет придуманные клумбы

И только поминальный код

Облыжно истолкует румбы.


Неперевоплотимых снов

Для неосуществимой тризны

О потрясении основ

Безотносительной отчизны.




антология серебрянного века


1884 – 1934



ПАСХАЛЬНАЯ


С.Т.Коненкову


Голубые — в поднебесье — купола
Зачинают всеми звездами блестеть,
Золотые — в тишине — колокола
Зачинают с перезвонами гудеть.
И расходятся по зелени лугов
Бирюзовая студеная вода,
Песни девичьих высоких голосов
И овечьи, и гусиные стада.
Зачинаю в хороводе я ходить,
Плат мой — белый, синий, синий сарафан,
Зачинает меня юнош мой любить,
Ликом светел, духом буен, силой пьян.
На лице моем святая красота
Рассветает жарким розовым лучом,
А по телу молодая могота
Разливается лазоревым ручьем!




антология серебрянного века


1885 – 1933



БЕЛОЙ НОЧЬЮ

Не небо — купол безвоздушный
Над голой белизной домов,
Как будто кто-то равнодушный
С вещей и лиц совлек покров.

И тьма — как будто тень от света,
И свет — как будто отблеск тьмы.
Да был ли день? И ночь ли это?
Не сон ли чей-то смутный мы?

Гляжу на все прозревшим взором,
И как покой мой странно тих,
Гляжу на рот твой, на котором
Печать лобзаний не моих.

Пусть лживо-нежен, лживо-ровен
Твой взгляд из-под усталых век,—
Ах, разве может быть виновен
Под этим небом человек!




Прекрасная пора была!
Мне шел двадцатый год.
Алмазною параболой
взвивался водомет.

Пушок валился с тополя,
и с самого утра
вокруг фонтана топала
в аллее детвора,

и мир был необъятнее,
и небо голубей,
и в небо голубятники
пускали голубей...

И жизнь не больше весила,
чем тополевый пух,-
и страшно так и весело
захватывало дух!




Кончается мой день земной.
Встречаю вечер без смятенья,
И прошлое передо мной
Уж не отбрасывает тени -

Той длинной тени, что в своем
Беспомощном косноязычьи,
От всех других теней в отличье,
мы будущим своим зовем.




антология серебрянного века


1885-1922



ЗАКЛЯТИЕ СМЕХОМ


О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи!
Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,
О, засмейтесь усмеяльно!
О, рассмешищ надсмеяльных - смех усмейных смехачей!
О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей!
Смейево, смейево,
Усмей, осмей, смешики, смешики,
Смеюнчики, смеюнчики.
О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи!




Бобэоби пелись губы,
Вээоми пелись взоры,
Пиээо пелись брови,
Лиэээй - пелся облик,
Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.
Так на холсте каких-то соответствий
Вне протяжения жило Лицо.



КУЗНЕЧИК


Крылышкуя золотописьмом
Тончайших жил,
Кузнечик в кузов пуза уложил
Прибрежных много трав и вер.
«Пинь, пинь, пинь!» - тарарахнул зинзивер.
О, лебедиво!
О, озари!




Звенят голубые бубенчики,
Как нежного отклика звук,
И первые вылетят птенчики
Из тихого слова «люблю».




Из мешка
На пол рассыпались вещи.
И я думаю,
Что мир -
Только усмешка,
Что теплится
На устах повешенного.




Я не знаю, Земля кружится или нет,
Это зависит, уложится ли в строчку слово.
Я не знаю, были ли мо/ими/ бабушкой и дедом
Обезьяны, т/ак/ к/ак/ я не знаю, хочется ли мне сладкого или кислого.
Но я знаю, что я хочу кипеть и хочу, чтобы солнце
И жилу моей руки соединила общая дрожь.
Но я хочу, чтобы луч звезды целовал луч моего глаза,
Как олень оленя /о, их прекрасные глаза!/.
Но я хочу, чтобы, когда я трепещу, общий трепет приобщился вселенной.
И я хочу верить, что есть что-то, что остается,
Когда косу любимой девушки заменить, напр/имер/, временем.
Я хочу вынести за скобки общего множителя, соединяющего меня,
Солнце, небо, жемчужную пыль.




Люди, когда они любят,
Делающие длинные взгляды
И испускающие длинные вздохи.
Звери, когда они любят,
Наливающие в глаза муть
И делающие удила из пены.
Солнца, когда они любят,
Закрывающие ночи тканью из земель
И шествующие с пляской к своему другу.
Боги, когда они любят,
Замыкающие в меру трепет вселенной,
Как Пушкин - жар любви горничной Волконского.




Когда рога оленя подымаются над зеленью,
Они кажутся засохшее дерево.
Когда сердце ночери обнажено в словах,
Бают: он безумен.



ЧИСЛА


Я всматриваюсь в вас, о, числа,
И вы мне видитесь одетыми в звери, в их шкурах,
Рукой опирающимися на вырванные дубы.
Вы даруете единство между змееобразным движением
Хребта вселенной и пляской коромысла,
Вы позволяете понимать века, как быстрого хохота зубы.
Мои сейчас вещеобразно разверзлися зеницы
Узнать, что будет Я, когда делимое его - единица.



ПЕСНЬ СМУЩЕННОГО


На полотне из камней
Я черную хвою увидел.
Мне казалось, руки ее нет костяней,
Стучится в мой жизненный выдел.
Так рано? А странно: костяком
Прийти к вам вечерком
И, руку простирая длинную,
Наполнить созвездьем гостиную.




Сияющая вольза
Желаемых ресниц
И ласковая дольза
Ласкающих десниц.
Чезори голубые
И нрови своенравия.
О, мраво! Моя моролева,
На озере синем - мороль.
Ничтрусы - туда!
Где плачет зороль.



ЖИЗНЬ


Росу вишневую меча
Ты сушишь волосом волнистым.
А здесь из смеха палача
Приходит тот, чей смех неистов.

То черноглазою гадалкой,
Многоглагольная, молчишь,
А то хохочущей русалкой
На бивне мамонта сидишь.




Сквозь полет золотистого мячика
Прямо в сеть тополевых тенет
В эти дни золотая мать-мачеха
Золотой черепашкой ползет.




И черный рак на белом блюде
Поймал колосья синей ржи.
И разговоры о простуде,
О море праздности и лжи.
Но вот нечаянный звонок:
«Мы погибоша, аки обре!»
Как Цезарь некогда, до ног
Закройся занавесью. Добре!
Умри, родной мой. Взоры если
Тебя внимательно откроют,
Ты скажешь, развалясь на кресле:
«Я тот, кого не беспокоят».




Девушки, те, что шагают
Сапогами черных глаз
По цветам моего сердца.
Девушки, опустившие копья
На озера своих ресниц.
Девушки, моющие ноги
В озере моих слов.




И вздымались молитвенниками,
Богослужебными книгами пузыри
У квакавших громко лягушек,
Набожных, как всегда вечерами при тихой погоде.




Люди открытий,
Люди отплытий,
Режьте в Реште
Нити событий.

Летевший
Древний германский орел,
Утративший Ха,
Ищет его
В украинском «разве»,
В колосе ржи.
Шагай
Через пустыню Азии,
Где блещет призрак Аза,
Звоном зовет сухие рассудки.




Как волки, ободряя друг друга,
Бегут шакалы.
Но помнит шепот тех ветвей
Напев времен Батыя.




Я призываю вас шашкой
Дотронуться до рубашки.
Ее нет.
Шашкой сказать: король гол.
То, что мы сделали пухом дыхания,
Я призываю вас сделать железом.





Приятно видеть
Маленькую пыхтящую русалку,
Приползшую из леса,
Прилежно стирающей
Тестом белого хлеба
Закон всемирного тяготения!




Есть запах цветов медуницы
Среди незабудок
В том, что я,
Мой отвлеченный строгий рассудок,
Есть корень из Нет-единицы,
Точку раздела тая
К тому, что было,
И тому, что будет.
Кол




Вши тупо молилися мне,
Каждое утро ползли по одежде,
Каждое утро я казнил их -
Слушай трески,-
Но они появлялись вновь спокойным прибоем.

Мой белый божественный мозг
Я отдал, Россия, тебе:
Будь мною, будь Хлебниковым.
Сваи вбивал в ум народа и оси,
Сделал я свайную хату
«Мы – будетляне».
Все это делал, как нищий,
Как вор, всюду проклятый людьми.




На глухом полустанке
С надписью «Хопры»,
Где ветер оставил «Кипя»
И бросил на землю «ток»,
Ветер дикий трех лет,
Ветер, ветер,
Сломав жестянку, воскликнул: «Вот ваша жизнь!»




антология серебрянного века


1885 – 1942




Лазурью осени прощальной

Я озарен. Не шелехнут

Дубы. Застывший и зеркальный

Деревья отражает пруд.


Ложится утром легкий иней

На побледневшие поля.

Одною светлою пустыней

Простерлись воды и земля.


В лесу неслышно реют тени,

Скудея, льется луч скупой,

И радостен мой путь осенней

Пустынно блещущей тропой.




Посв. Наталии В. Богословской


Крепче голубой мороз,

Воздух скован, пахнет дым.

Кто тебя, дитя, принес

В край железных, звездных зим?


Целый мир - лишь ты одна,

Как легко, светло с тобой.

Душу высветлил до дна

Взор хрустально-голубой.


Из-под загнутых ресниц

Блещет бледная лазурь,

Голос - щебетанье птиц

В воздухе без туч и бурь.


Кто ты: маленькая рысь,

Или райский ангелок?

Выжжена морозом высь,

Город мертв, рассвет далек.


Крепче яростный мороз,

Город бездыханно пуст...

Только мягкий шелк волос,

Нежный, нежный пурпур уст.




Весенний ливень, ливень ранний

Над парком шумно пролился,

И воздух стал благоуханней,

И освеженней древеса.


Какая нега в ветке каждой!

Как все до малого стебля,

О, как одной любовной жаждой

Трепещут люди и земля.


Как дев, горящих, но несмелых,

Сжимают юноши сильней

На влажном мху, между дебелых

Дождем намоченных корней.


Готов я верить в самом деле,

Вдыхая влагу и апрель,

Что первый раз меж трав и елей

Я вывелся, как этот шмель.


В лучах со скудною травою

Брожу, болтаю сам с собой,

Топча желтеющую хвою,

Целуя воздух голубой.


Но тень длинней, в саду свежее,

Сквозь ели розовеет луч,

И, потупляясь и краснея,

Ты мне дверной вручаешь ключ.



ЛЕСНОМУ БОГУ


Пора, мой мальчик-зверолов,

Берлоги зимние покинем!

И ветра шум, и скрип стволов

Зовут весну под небом синим.


Приди весну встречать со мной

На влажный луг, где пахнет прелью,

О бог веселый, бог лесной

С простою ивовой свирелью.




антология серебрянного века


1885 – 1942



БЕССОННИЦА


(XVI-ая, дежурная — написанная во время дежурства — бессонница)


Пускай мир будущего нам неведом,

Пусть мы ничтожны, жалки и смешны,

Но всё ж мы тянемся за чьим-то следом,

Чтоб разгадать волнующие сны.


Жить только настоящим скучно, тесно,

Нас манит то, что будет с нами... и

Что незнакомо нам, что неизвестно,

К чему стремим мы щупальцы свои...


И вот вопрос, который неизбежен:

Как нам осилить эту мглу времён

И этот путь, который не исслежен,

Который в будущее углублён?..


Кто даст ответ на этот, столь томящий,

Такой упорный, роковой вопрос —

Не наш ли день, печальный, настоящий,

Не прошлый ли, что к нашему прирос?..


Ужели ж тот, кто думает об этом,

Тот воду льёт, напрасно, в решето?..

Ужели даже не дано Поэтам

Разворожить проклятое: «никто!»?..


Увы, придётся зачеркнуть «ужели»

И надписать над ним «на самом деле»...



БЕССОННИЦА


(XVIII-ая, дежурная — написанная во время дежурства)


...И серебряных рыб в небе реяли стаи,

И молочные полосы прожекторов...

И душа замирала, томясь и страдая,

На костре истязаний то корчась, то тая,

Купиною горя и никак не сгорая —

Затихающая, без слов...


И, под звуки сирены, под гулы зениток,

Под приглушенный рокот уставших людей,

Кто-то страшный развертывал свиток

Умираний, страданий, ошибок и пыток,

Всё сливая в единый, твердеющий слиток

Полноценных и чистых идей...


И, казалось, надвинулась ночь без просвета,

Сжавши землю своей роковой чернотой;

Обречённой казалась вся наша планета,

Без любви, без тепла, без порывов, без света,

Потому что безумье нелепое это

Называлось тотальной войной...




антология серебрянного века


1885 – 1916



В.Л.ХОДАСЕВИЧУ


Целую руки Тишины

В.Х.


...И в голубой тоске озерной,
И в нежных стонах камыша,
Дремой окована упорной,
Таится сонная Душа.

И ветер, с тихой лаской тронув
Верхи шумящие дерев,
По глади дремлющих затонов
Несет свой трепетный напев.

И кто-то милый шепчет: «Можно!»
И тянет, тянет в глубину.
А сердце бьется осторожно,
Боясь встревожить Тишину.




На серых скалах мох да вереск.
Светлы безрадостные дали.
Здесь сердце усмиренно верит
Безгневной и простой печали.
Кругом в воде серо-зеленой
Такие ж сумрачные шхеры,
И солнца диск неопаленный
Склоняется за камень серый.
И в ясности, всегда осенней,
Звучит безгорестною чайкой
Твое ласкательное пенье,
Офелия, Суоми, Айко...




На бульварах погасли огни.
Близится час условленной встречи.
От тебя я далече,
Ты меня не кляни.
Ты знаешь, как тополя ветки душисты,
Первая зелень весны.
Так сладки весной безнадежные сны,
Так чисты.
Я проплачу всю ночь под зеленою веткой в саду,
Ты не жди меня даром,
Не броди по пустым тротуарам,
Не приду.



МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМНАТЫ


За стеною матчиш на разбитом пьянино.
В коридоре звонки, разговор, беготня...
О, как грустно на склоне осеннего дня!
За стеною матчиш на разбитом пьянино.

Мелких звуков растет и растет паутина.
Близко звякнули шпоры... Постой, не беги!
Шелест юбок... Целуй! И затихли шаги...
За стеною матчиш на разбитом пьянино.

О Великий Господь, Властелин мой единый!
Как придет за душой моей дьяволов рать,
Неужель будет так же, все так же звучать
За стеною матчиш на разбитом пьянино?!



СТУДЕНЧЕСКАЯ КОМНАТА


Вечер. Зеленая лампа.
Со мною нет никого.
На белых сосновых стенах
Из жилок сочится смола.
Тепло. Пар над стаканом.
Прямая струя дыма
От папиросы, оставленной
На углу стола.
На дворе за окошком тьма.
Запотели стекла.
На подоконниках тюльпаны,
Они никогда не цветут.
Бьется сердце
Тише, тише, тише.
Замолкни в блаженстве
Неврастении.
Если утром не будет шарманки,
Мир сошел с ума.




антология серебрянного века


1885 – 1946



НОЧЬ


Нет масла в лампе — тушить огонь.
Сейчас подхватит нас чёрный конь…
Мрачнее пламя — и чадный дух…
Дыханьем душным тушу я вдруг.
Ах, конь нас чёрный куда-то мчит…
Копытом в сердце стучит, стучит!



ОДИН


В форточку, в форточку,
Покажи свою мордочку.
Нет — надень прежде кофточку...
Или, нет, брось в форточку марочку...
Нет, карточку —
Где в кофточке, ты у форточки, как на жердочке.
Карточку!
Нету марочки?
Сел на корточки.
Нету мордочки. Пусто в форточке.
Только попугайчик на жердочке
Прыг, прыг. Сиг, сиг.

Ах, эта рубашка тяжелее вериг
Прежних моих!



ВО МНЕНИЯ


Урод, о урод!
Сказал — прошептал, прокричал мне народ.
Любила вчера.
— Краснея призналась Ра.
Ты нас убил!
— Прорыдали — кого я любил.
Идиот!
Изрек диагноз готтентот.
Ну так я —
— Я!
Я счастье народа.
Я горе народа.
Я — гений убитого рода,
Убитый, убитый!
Всмотрись ты —
В лице Урода
Мерцает, мерцает. Тот, вечный лик.
Мой клик.
— Кикапу! На свою, на свою я повел бы тропу.
Не бойтесь, не бойтесь — любуйтесь мной
— Моя смерть за спиной.



В ПРОВИНЦИИ


В чужом красном доме,
В пустом,
Лежу на кровати в поту и истоме,
Вдвоем.
Привез извозчик девушку, легла со мной на одр.
Бодрила и шутила ты, а я совсем не бодр.
Пили вино
— Портвейн.
— Все холоднó.
Катятся реки: Дон, Висла, Рейн.
Портвейн разлился, тягучий и сладкий,
Липкий.
— Кошмар, кошмар гадкий.
Съесть бы рыбки,
Кваску...
Пьяна ты, пьяна и своими слезами нагнáла тоску.
Уснула — и платье свалилось со стула.
О — смерть мне на ухо шепнула,
Кивнула,
И свечку задула.




антология серебрянного века


1886 – 1968




Дыр бул щил
убещур
скум
вы со бу
р л эз




Фрот фрон ыт
не спорю влюблен
черный язык
то было и у диких племен



РЕСТОРАННЫЕ СТИХИ


Я-сорвавшийся с петли -
буду радовать вас еще триста круглых лет!,
при жизни - мраморный и бессмертный,
За мной не угонится ни один хлопающий могилой мотоциклет!
Я живу по бесконечной инерции
как каждый в рассеяности свалившийся с носа луны
остановить не могу своего парадного шествия
со мною судьба и все магазины
Обручены!




Кокетничая запонками
из свеже-отравленных скорпионов
Портовый кран
вдвое вытянул
изумрудный перископ головы
и прикрыл
индиговым сатином
жабры,
дразня пролетающих с Олимпа
алебастровых богинь
цин-ко-но-жек!..




перекошенный предчувствием
ПОТОЛОК
неожиданно встал
привел еще двух
открыл глаза
и увидел кругом
обитый гардеробами
ПРАЗДНИК!




В зале «Бразилии»
где оркестр... и стены синие
меня обернули
и выгнали
за то, что я
самый худой
и красивый!


ВОМБАТ

/ маленький ленивый зверек /
 
Любите ли вы улыбку ленивого Вомбата?
Пропел ацетелин
На ухо ангелу
- Она мяхче
Повязки на лбу,
Она снисходительней
Куриного пера,
Она нежнее, чем пещера
Где ходят босоногие адмиралы!..




Рыбка у зыбки таясь
Лакала из глаз ребенка
Выпученные об едки дифтерита
Прямо из карусельного кружева
Ночью выпал бордюрный мальчик
В червячью, мягкую ямку.




Живууи…
Живу у иностранцев
говорящих на среднем языке
а - ша - оАжд
сижу близ кооперативной лавки…
пропускаю запАмятью запутавшись, обед…
как больно вспоминаю
твой глаз
каждый…




По просьбе дам,
хвостом помазав губы,
я заговорил на свеже-рыбьем языке!
Оцепенели мужья все
от новых религий:
КАРУБЫ
СЕМЕЕ МИР,
БЛИЖИ МОБЕ!..
Задыхается от радости хвост рыбий.




КОМЕТА ЗАБИЛАСЬ ко мне ПОД ПОДУШКУ
Жужжит и щекочет, целуя колючее ушко.




антология серебрянного века


1886 – 1921



ДОН-ЖУАН


Моя мечта надменна и проста:

Схватить весло, поставить ногу в стремя

И обмануть медлительное время,

Всегда лобзая новые уста.


А в старости принять завет Христа,

Потупить взор, посыпать пеплом темя

И взять на грудь спасающее бремя

Тяжелого железного креста!


И лишь когда средь оргии победной

Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,

Испуганный в тиши своих путей,


Я вспоминаю, что, ненужный атом,

Я не имел от женщины детей

И никогда не звал мужчину братом.




«Пять могучих коней мне дарил Люцифер

И одно золотое с рубином кольцо,

Я увидел бездонность подземных пещер

И роскошных долин молодое лицо.


«Принесли мне вина — струевого огня

Фея гор и властительно — пурпурный Гном,

Я увидел, что солнце зажглось для меня,

Просияв, как рубин на кольце золотом.


«И я понял восторг созидаемых дней,

Расцветающий гимн мирового жреца,

Я смеялся порывам могучих коней

И игре моего золотого кольца.


«Там, на высях сознанья — безумье и снег…

Но восторг мой прожег голубой небосклон,

Я на выси сознанья направил свой бег

И увидел там деву, больную, как сон.


«Ее голос был тихим дрожаньем струны,

В ее взорах сплетались ответ и вопрос,

И я отдал кольцо этой деве Луны

За неверный оттенок разбросанных кос.


«И смеясь надо мной, презирая меня,

Мои взоры одел Люцифер в полутьму,

Люцифер подарил мне шестого коня

И Отчаянье было названье ему».



КОГДА ИЗ ТЕМНОЙ БЕЗДНЫ ЖИЗНИ...


Когда из темной бездны жизни

Мой гордый дух летел, прозрев,

Звучал на похоронной тризне

Печально-сладостный напев.


И в звуках этого напева,

На мраморный склоняясь гроб,

Лобзали горестные девы

Мои уста и бледный лоб.


И я из светлого эфира,

Припомнив радости свои,

Опять вернулся в грани мира

На зов тоскующей любви.


И я раскинулся цветами,

Прозрачным блеском звонких струй,

Чтоб ароматными устами

Земным вернуть их поцелуй.



КРЕСТ


Так долго лгала мне за картою карта,

Что я уж не мог опьяниться вином.

Холодные звезды тревожного марта

Бледнели одна за другой за окном.


В холодном безумьи, в тревожном азарте

Я чувствовал, будто игра эта — сон.

«Весь банк — закричал — покрываю я в карте!»

И карта убита, и я побежден.


Я вышел на воздух. Рассветные тени

Бродили так нежно по нежным снегам.

Не помню я сам, как я пал на колени,

Мой крест золотой прижимая к губам.


— Стать вольным и чистым, как звездное небо,

Твой посох принять, о, Сестра Нищета,

Бродить по дорогам, выпрашивать хлеба,

Людей заклиная святыней креста! —


Мгновенье… и в зале веселой и шумной

Все стихли и встали испуганно с мест,

Когда я вошел, воспаленный, безумный,

И молча на карту поставил мой крест.



ВОСПОМИНАНИЕ


Над пучиной в полуденный час

Пляшут искры, и солнце лучится,

И рыдает молчанием глаз

Далеко залетевшая птица.


Заманила зеленая сеть

И окутала взоры туманом,

Ей осталось лететь и лететь

До конца над немым океаном.


Прихотливые вихри влекут,

Бесполезны мольбы и усилья,

И на землю ее не вернут

Утомленные белые крылья.


И когда я увидел твой взор,

Где печальные скрылись зарницы,

Я заметил в нем тот же укор,

Тот же ужас измученной птицы.



САДА-ЯККО


В полутемном строгом зале

Пели скрипки, вы плясали.

Группы бабочек и лилий

На шелку зеленоватом,

Как живые, говорили

С электрическим закатом,

И ложилась тень акаций

На полотна декораций.


Вы казались бонбоньеркой

Над изящной этажеркой,

И, как беленькие кошки,

Как играющие дети,

Ваши маленькие ножки

Трепетали на паркете,

И жуками золотыми

Нам сияло ваше имя.


И когда вы говорили,

Мы далекое любили,

Вы бросали в нас цветами

Незнакомого искусства,

Непонятными словами

Опьяняя наши чувства,

И мы верили, что солнце

Только вымысел японца.



КОРАБЛЬ


- Что ты видишь во взоре моем,

В этом бледно-мерцающем взоре? -

Я в нем вижу глубокое море

С потонувшим большим кораблем.


Тот корабль… величавей, смелее

Не видали над бездной морской.

Колыхались высокие реи,

Трепетала вода за кормой.


И летучие странные рыбы

Покидали подводный предел

И бросали на воздух изгибы

Изумрудно-блистающих тел.


Ты стояла на дальнем утесе,

Ты смотрела, звала и ждала,

Ты в последнем веселом матросе

Огневое стремленье зажгла.


И никто никогда не узнает

О безумной, предсмертной борьбе

И о том, где теперь отдыхает

Тот корабль, что стремился к тебе.


И зачем эти тонкие руки

Жемчугами прорезали тьму,

Точно ласточки с песней разлуки,

Точно сны, улетая к нему.


Только тот, кто с тобою, царица,

Только тот вспоминает о нем,

И его голубая гробница

В затуманенном взоре твоем.



УЖАС


Я долго шел по коридорам,

Кругом, как враг, таилась тишь.

На пришлеца враждебным взором

Смотрели статуи из ниш.


В угрюмом сне застыли вещи,

Был странен серый полумрак,

И точно маятник зловещий,

Звучал мой одинокий шаг.


И там, где глубже сумрак хмурый,

Мой взор горящий был смущен

Едва заметною фигурой

В тени столпившихся колонн.


Я подошел, и вот мгновенный,

Как зверь, в меня вцепился страх:

Я встретил голову гиены

На стройных девичьих плечах.


На острой морде кровь налипла,

Глаза зияли пустотой,

И мерзко крался шопот хриплый:

«Ты сам пришел сюда, ты мой!»


Мгновенья страшные бежали,

И наплывала полумгла,

И бледный ужас повторяли

Бесчисленные зеркала.



ЖИРАФ


Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.


Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.


Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.


Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.


И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.



ПОТОМКИ КАИНА


Он не солгал нам, дух печально-строгий,

Принявший имя утренней звезды,

Когда сказал: «Не бойтесь вышней мзды,

Вкусите плод и будете, как боги».


Для юношей открылись все дороги,

Для старцев — все запретные труды,

Для девушек — янтарные плоды

И белые, как снег, единороги.


Но почему мы клонимся без сил,

Нам кажется, что Кто-то нас забыл,

Нам ясен ужас древнего соблазна,


Когда случайно чья-нибудь рука

Две жердочки, две травки, два древка

Соединит на миг крестообразно?



ПОРТРЕТ МУЖЧИНЫ


Картина в Лувре работы неизвестного


Его глаза — подземные озера,

Покинутые царские чертоги.

Отмечен знаком высшего позора,

Он никогда не говорит о Боге.


Его уста — пурпуровая рана

От лезвия, пропитанного ядом.

Печальные, сомкнувшиеся рано,

Они зовут к непознанным усладам.


И руки — бледный мрамор полнолуний,

В них ужасы неснятого проклятья,

Они ласкали девушек-колдуний

И ведали кровавые распятья.


Ему в веках достался странный жребий —

Служить мечтой убийцы и поэта,

Быть может, как родился он — на небе

Кровавая растаяла комета.


В его душе столетние обиды,

В его душе печали без названья.

На все сады Мадонны и Киприды

Не променяет он воспоминанья.


Он злобен, но не злобой святотатца,

И нежен цвет его атласной кожи.

Он может улыбаться и смеяться,

Но плакать… плакать больше он не может.



АНДРОГИН


Тебе никогда не устанем молиться,

Немыслимо-дивное Бог-Существо.

Мы знаем, Ты здесь, Ты готов проявиться,

Мы верим, мы верим в Твое торжество.


Подруга, я вижу, ты жертвуешь много,

Ты в жертву приносишь себя самое,

Ты тело даешь для Великого Бога,

Изысканно-нежное тело свое.


Спеши же, подруга! Как духи, нагими,

Должны мы исполнить старинный обет,

Шепнуть, задыхаясь, забытое Имя

И, вздрогнув, услышать желанный ответ.


Я вижу, ты медлишь, смущаешься… Что же?!

Пусть двое погибнут, чтоб ожил один,

Чтоб странным и светлым с безумного ложа,

Как феникс из пламени, встал Андрогин.


И воздух — как роза, и мы — как виденья,

То близок к отчизне своей пилигрим…

И верь! Не коснется до нас наслажденье

Бичом оскорбительно-жгучим своим.



ОН ПОКЛЯЛСЯ В СТРОГОМ ХРАМЕ


Он поклялся в строгом храме

Перед статуей Мадонны,

Что он будет верен даме,

Той, чьи взоры непреклонны.


И забыл о тайном браке,

Всюду ласки расточая,

Ночью был зарезан в драке

И пришел к преддверьям рая.


«Ты ль в Моем не клялся храме, —

Прозвучала речь Мадонны, —

Что ты будешь верен даме,

Той, чьи взоры непреклонны?


Отойди, не эти жатвы

Собирает Царь Небесный.

Кто нарушил слово клятвы,

Гибнет, Богу неизвестный».


Но, печальный и упрямый,

Он припал к ногам Мадонны:

«Я нигде не встретил дамы,

Той, чьи взоры непреклонны».



ПОПУГАЙ


Я — попугай с Антильских островов,

Но я живу в квадратной келье мага.

Вокруг — реторты, глобусы, бумага,

И кашель старика, и бой часов.


Пусть в час заклятий, в вихре голосов

И в блеске глаз, мерцающих как шпага,

Ерошат крылья ужас и отвага

И я сражаюсь с призраками сов…


Пусть! Но едва под этот свод унылый

Войдет гадать о картах иль о милой

Распутник в раззолоченном плаще, —


Мне грезится корабль в тиши залива,

Я вспоминаю солнце… и вобще

Стремлюсь забыть, что тайна некрасива.



У МЕНЯ НЕ ЖИВУТ ЦВЕТЫ...


У меня не живут цветы,

Красотой их на миг я обманут,

Постоят день, другой, и завянут,

У меня не живут цветы.


Да и птицы здесь не живут,

Только хохлятся скорбно и глухо,

А на утро — комочек из пуха…

Даже птицы здесь не живут.


Только книги в восемь рядов,

Молчаливые, грузные томы,

Сторожат вековые истомы,

Словно зубы в восемь рядов.


Мне продавший их букинист,

Помню, был и горбатым, и нищим…

…Торговал за проклятым кладбищем

Мне продавший их букинист.



ВЕЧЕР


Еще один ненужный день,

Великолепный и ненужный!

Приди, ласкающая тень,

И душу смутную одень

Своею ризою жемчужной.


И ты пришла… ты гонишь прочь

Зловещих птиц — мои печали.

0, повелительница ночь,

Никто не в силах превозмочь

Победный шаг твоих сандалий!


От звезд слетает тишина,

Блестит луна — твое запястье,

И мне во сне опять дана

Обетованная страна —

Давно оплаканное счастье.



ВЕЧНОЕ


Я в коридоре дней сомкнутых,

Где даже небо тяжкий гнет,

Смотрю в века, живу в минутах,

Но жду Субботы из Суббот;


Конца тревогам и удачам,

Слепым блужданиям души…

О день, когда я буду зрячим

И странно знающим, спеши!


Я душу обрету иную,

Все, что дразнило, уловя.

Благословлю я золотую

Дорогу к солнцу от червя.


И тот, кто шел со мною рядом

В громах и кроткой тишине, —

Кто был жесток к моим усладам

И ясно милостив к вине;


Учил молчать, учил бороться,

Всей древней мудрости земли, —

Положит посох, обернется

И скажет просто: «мы пришли».



ВОСЬМИСТИШЬЕ


Ни шороха полночных далей,

Ни песен, что певала мать,

Мы никогда не понимали

Того, что стоило понять.


И, символ горнего величья,

Как некий благостный завет,

Высокое косноязычье

Тебе даруется, поэт.



Я И ВЫ


Да, я знаю, я вам не пара,

Я пришел из иной страны,

И мне нравится не гитара,

А дикарский напев зурны.


Не по залам и по салонам

Темным платьям и пиджакам -

Я читаю стихи драконам,

Водопадам и облакам.


Я люблю - как араб в пустыне

Припадает к воде и пьет,

А не рыцарем на картине,

Что на звезды смотрит и ждет.


И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще,


Чтоб войти не во всем открытый,

Протестантский, прибранный рай,

А туда, где разбойник, мытарь

И блудница крикнут: вставай!



РАБОЧИЙ


Он стоит пред раскаленным горном,

Невысокий старый человек.

Взгляд спокойный кажется покорным

От миганья красноватых век.


Все товарищи его заснули,

Только он один еще не спит:

Все он занят отливаньем пули,

Что меня с землею разлучит.


Кончил, и глаза повеселели.

Возвращается. Блестит луна.

Дома ждет его в большой постели

Сонная и теплая жена.


Пуля им отлитая, просвищет

Над седою, вспененной Двиной,

Пуля, им отлитая, отыщет

Грудь мою, она пришла за мной.


Упаду, смертельно затоскую,

Прошлое увижу наяву,

Кровь ключом захлещет на сухую,

Пыльную и мятую траву.


И Господь воздаст мне полной мерой

За недолгий мой и горький век.

Это сделал в блузе светло-серой

Невысокий старый человек.



СТОКГОЛЬМ


Зачем он мне снился, смятенный, нестройный,

Рожденный из памяти наших времен,

Тот сон о Стокгольме, такой беспокойный,

Такой уж почти и нерадостный сон…


Быть может, был праздник, не знаю наверно,

Но только все колокол, колокол звал;

Как мощный орган, потрясенный безмерно,

Весь город молился, гудел, грохотал…


Стоял на горе я, как будто народу

О чем-то хотел проповедовать я,

И видел прозрачную тихую воду,

Окрестные рощи, леса и поля.


«О, Боже, - вскричал я в тревоге, - что, если

Страна эта истинно родина мне?

Не здесь ли любил я и умер не здесь ли,

В зеленой и солнечной этой стране?»


И понял, что я заблудился навеки

В слепых переходах пространств и времен,

А где-то струятся родимые реки,

К которым мне путь навсегда запрещен.



ЛУНА НА МОРЕ


Луна уже покинула утесы,

Прозрачным море золотом полно,

И пьют друзья на лодке остроносой,

Не торопясь, горячее вино.


Смотря, как тучи легкие проходят

Сквозь-лунный столб, что в море отражен,

Одни из них мечтательно находят,

Что это поезд богдыханских жен;


Другие верят — это к рощам рая

Уходят тени набожных людей;

А третьи с ними спорят, утверждая,

Что это караваны лебедей.



ПРИРОДА


Спокойно маленькое озеро,

Как чаша, полная водой.

Бамбук совсем похож на хижины,

Деревья — словно море крыш.


А скалы острые, как пагоды,

Возносятся среди цветов.

Мне думать весело, что вечная

Природа учится у нас.



ЛЕТО


Лето было слишком знойно,

Солнце жгло с небесной кручи, —

Тяжело и беспокойно,

Словно львы, бродили тучи.

В это лето пробегало

В мыслях, в воздухе, в природе

Золотое покрывало

Из гротесок и пародий.

Точно кто-то, нам знакомый,

Уходил к пределам рая,

А за ним спешили гномы,

И кружилась пыль седая.

И с тяжелою печалью

Наклонилися к бессилью

Мы, обманутые далью

И захваченные пылью.



ДА! МИР ХОРОШ, КАК СТАРЕЦ У ПОРОГА...


Да! Мир хорош, как старец у порога,

Что путника ведет во имя Бога

В заране предназначенный покой,

А вечером, простой и благодушный,

Приказывает дочери послушной

Войти к нему и стать его женой.


Но кто же я, отступник богомольный,

Обретший всё и вечно недовольный,

Сдружившийся с луной и тишиной?

Мне это счастье - только указанье,

Что мне не лжет мое воспоминанье,

И пил я воду родины иной.



ОДНООБРАЗНЫЕ МЕЛЬКАЮТ


Однообразные мелькают

Все с той же болью дни мои,

Как будто розы опадают

И умирают соловьи.


Но и она печальна тоже,

Мне приказавшая любовь,

И под ее атласной кожей

Бежит отравленная кровь.


И если я живу на свете,

То лишь из-за одной мечты:

Мы оба, как слепые дети,

Пойдем на горные хребты,


Туда, где бродят только козы,

В мир самых белых облаков,

Искать увянувшие розы

И слушать мертвых соловьев.



НЕТ, НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ


Нет, ничего не изменилось

В природе бедной и простой,

Всё только дивно озарилось

Невыразимой красотой.


Такой и явится, наверно

Людская немощная плоть,

Когда ее из тьмы безмерной

В час судный воззовет Господь.


Знай, друг мой гордый, друг мой нежный,

С тобою лишь, с тобой одной,

Рыжеволосой, белоснежной,

Я стал на миг самим собой.


Ты улыбнулась, дорогая,

И ты не поняла сама,

Как ты сияешь и какая

Вокруг тебя сгустилась тьма.



МОЛИТВА


Солнце свирепое, солнце грозящее,

Бога, в пространствах идущего,

Лицо сумасшедшее,


Солнце, сожги настоящее

Во имя грядущего,

Но помилуй прошедшее!




антология серебрянного века


1886 – 1939



ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ


Я, я, я.

Что за дикое слово!

Неужели вон тот - это я?

Разве мама любила такого,

Желто-серого, полуседого

И всезнающего, как змея?


Разве мальчик, в Останкине летом

Танцевавший на дачных балах, -

Это я, тот, кто каждым ответом

Желторотым внушает поэтам

Отвращение, злобу и страх?


Разве тот, кто в полночные споры

Всю мальчишечью вкладывал прыть, -

Это я, тот же самый, который

На трагические разговоры

Научился молчать и шутить?


Впрочем - так и всегда на средине

Рокового земного пути:

От ничтожной причины - к причине,

А глядишь - заплутался в пустыне,

И своих же следов не найти.


Да, меня не пантера прыжками

На парижский чердак загнала.

И Виргилия нет за плечами -

Только есть одиночество - в раме

Говорящего правду стекла.



ИЩИ МЕНЯ


Ищи меня в сквозном весеннем свете.

Я весь - как взмах неощутимых крыл,

Я звук, я вздох, я зайчик на паркете,

Я легче зайчика: он - вот, он есть, я был.


Но, вечный друг, меж нами нет разлуки!

Услышь, я здесь. Касаются меня

Твои живые, трепетные руки,

Простертые в текучий пламень дня.


Помедли так. Закрой, как бы случайно,

Глаза. Еще одно усилье для меня -

И на концах дрожащих пальцев, тайно,

Быть может, вспыхну кисточкой огня.



СУМЕРКИ


Снег навалил. Все затихает, глохнет.

Пустынный тянется вдоль переулка дом.

Вот человек идет. Пырнуть его ножом -

К забору прислонится и не охнет.

Потом опустится и ляжет вниз лицом.

И ветерка дыханье снеговое,

И вечера чуть уловимый дым -

Предвестники прекрасного покоя -

Свободно так закружатся над ним.

А люди черными сбегутся муравьями

Из улиц, со дворов, и станут между нами.

И будут спрашивать, за что и как убил, -

И не поймет никто, как я его любил.




Перешагни, перескачи,

Перелети, пере- что хочешь -

Но вырвись: камнем из пращи,

Звездой, сорвавшейся в ночи...

Сам затерял - теперь ищи...


Бог знает, что себе бормочешь,

Ища пенсне или ключи.




Горит звезда, дрожит эфир,

Таится ночь в пролеты арок.

Как не любить весь этот мир,

Невероятный Твой подарок?


Ты дал мне пять неверных чувств,

Ты дал мне время и пространство,

Играет в мареве искусств

Моей души непостоянство.


И я творю из ничего

Твои моря, пустыни, горы,

Всю славу солнца Твоего,

Так ослепляющего взоры.


И разрушаю вдруг шутя

Всю эту пышную нелепость,

Как рушит малое дитя

Из карт построенную крепость.



МАРТ


Размякло, и раскисло, и размокло.

От сырости так тяжело вздохнуть.

Мы в тротуары смотримся, как в стекла,

Мы смотрим в небо - в небе дождь и муть...


Не чудно ли? В затоптанном и низком

Свой горний лик мы нынче обрели,

А там, на небе, близком, слишком близком,

Все только то, что есть и у земли.



УЛИКА


Была туманной и безвестной,

Мерцала в лунной вышине,

Но воплощенной и телесной

Теперь являться стала мне.


И вот - среди беседы чинной,

Я вдруг с растерянным лицом

Снимаю волос, тонкий, длинный,

Забытый на плече моем,


Тут гость из-за стакана чаю

Хитро косится на меня.

А я смотрю и понимаю,

Тихонько ложечкой звеня:


Блажен, кто завлечен мечтою

В безвыходный, дремучий сон,

И там внезапно сам собою

В нездешнем счастьи уличен.




Весенний лепет не разнежит

Сурово стиснутых стихов.

Я полюбил железный скрежет

Какофонических миров.


В зиянии разверзтых гласных

Дышу легко и вольно я.

Мне чудится в толпе согласных -

Льдин взгроможденных толчея.


Мне мил - из оловянной тучи

Удар изломанной стрелы,

Люблю певучий и визгучий

Лязг электрической пилы.


И в этой жизни мне дороже

Всех гармонических красот -

Дрожь, побежавшая по коже,

Иль ужаса холодный пот,


Иль сон, где, некогда единый,

Взрываясь, разлетаюсь я,

Как грязь, разбрызганная шиной

По чуждым сферам бытия.




В городе ночью
Тишина слагается
Из собачьего лая,
Запаха мокрых листьев
И далекого лязга товарных вагонов.
Поздно. Моя дочурка спит,
Положив головку на скатерть
Возле остывшего самовара.
Бедная девочка! У нее нет матери.
Пора бы взять ее на руки
И отнести в постель,
Но я не двигаюсь,
Даже не курю,
Чтобы не испортить тишину, -
А еще потому,
Что я стихотворец.
Это значит, что в сущности
У меня нет ни самовара, ни дочери,
Есть только большое недоумение,
Которое называется: «мир».
И мир отнимает у меня всё время.




антология серебрянного века


1886 – 1973




Безумец! Дни твои убоги,

А ты ждешь жизни от любви,-

Так лучше каторгой в остроге

Пустую душу обнови.

Какая б ни была утрата,

Неси один свою тоску

И не беги за горстью злата

Униженно к ростовщику.

От женских любопытных взоров

Таи смертельный страх и дрожь

И силься, как в соломе боров,

Из сердца кровью выбить нож.




В купоросно-медной тверди,

В дымном мареве полей

Гнутся высохшие жерди

У скрипучих журавлей.

И стоит понуро стадо

С течью пенистой у губ;

Чуют ноздри, как прохлада

Дует тягой в мокрый сруб.

Вот, дрожа, на край колодца

Плещет солнцами бадья,

И в гортань сухую льется

Мягким холодом струя.




Подсолнух поздний догорал в полях,

И, вкрапленный в сапфировых глубинах,

На легком зное нежился размах

Поблескивавших крыльев ястребиных.


Кладя пределы смертному хотенью,

Казалось, то сама судьба плыла

За нами по жнивью незримой тенью

От высоко скользящего крыла.


Как этот полдень, пышности и лени

Исполнена, ты шла, смиряя зной.

Лишь платье билось пеной кружевной

О гордые и статные колени.


Да там, в глазах под светлой оболочкой,

На обреченного готовясь пасть,

Средь синевы темнела знойной точкой,

Поблескивая, словно ястреб, страсть.




Земля лучилась, отражая

Поблекшим жнивом блеск луны.

Вы были лунная, чужая

И над собою не вольны.

И все дневное дивным стало,

И призрачною мнилась даль

И что под дымной мглой блистало -

Полынная ли степь, вода ль.

И, стройной тенью вырастая,

Вся в млечной голубой пыли,

Такая нежная, простая,

Вы рядом близко-близко шли.

Движением ресниц одних

Понять давая - здесь не место

Страстям и буйству, я невеста,

И ждет меня уже жених.

Я слушал будто бы спокойный,

А там в душе беззвучно гас

День радостный золотознойный

Под блеском ваших лунных глаз.

С тех пор тоскую каждый день я

И выжечь солнцем не могу

Серебряного наважденья

Луны, сияющей в мозгу.




антология серебрянного века


1886 – 1964



СЧАСТЛИВЫЕ ПОЭТЫ


Товарищи — безумцы и творцы,

Затворники больничных тесных келий.

Безвестного упрямые гонцы,

Стрелки бесстрелые в неявленные цели.


Без паствы пастыри, без подданных цари,

Певцы, читавшие молчанью стен поэмы.

Ньютоны новые, с зари и до зари,

Не устающие чертить и числить схемы.


Мы, обреченные, незримо на груди,

Несущие безумья амулеты, —

Мы вас приветствуем с единого пути,

О, братья милые, — счастливые поэты.



АМАЗОНКА


Села, струя по ветру

Легкий летний костюм.

Рядом, в лосиных гетрах,

Бритый почтительный грум.


Принял их мостик шаткий,

Вторя стуку подков.

Взмахом пустой перчатки

Бросила радостный зов —


Яркою змейкой злою

Взвился жалящий хлыст;

Облаком светлым, в зное,

Таял твой белый батист



ДРАКОН


Я знаю путь, людьми заклятый,

Он кровью храбрых обагрен.

Там охраняет змей крылатый —

Красавицы глубокий сон.


Прошли века и когти-стрелы

Сокрыл высокий молочай;

Недвижен змей окаменелый.

Орлы гнездятся на плечах...


Кто ты? Царевич или витязь,

Дерзай, царевну разбуди!

Но вы и ныне все боитесь

Уже не страшного пути.



ЗАДВОРКИ


Зола, отбросы, ворохи лежалой

Капусты и жестянки от томатов.

Уже издалека тебе щекочет жало

Неубывающих упорных ароматов.


Из прачечной сюда сливают дивы

Потоки пенных вод жемчужно-синих,

И милосердие для кошек шелудивых,

И бесхозяйных псов не замыкает скрыни.


Вечерний звон. Две крысы в синем гриме

Помои пьют с прогнившего полена.

Тень Иова встает и долго славит имя,

Запечатленное на этих кучах тлена.



СТАРОЕ КЛАДБИЩЕ


Журчит ручей, могилы обегая,

Взлетают одуванчиков пушки,

И на припеке, сидя, не мигая

Две ящерки все кажут языки.


Из длинной урны, ветхой и щербатой,

Трава течет густой струей вина

Зеленого и ветер соглядатай

Все пьет и не допьет его до дна.


На мураве мое так мягко ложе;

Мечты легки... и что мне до вестей,

Что разным почерком, одно и то же,

Кругом писал костлявый грамотей.



СЛУХИ


Слух упрямый, тайный, долгий,

Словно где-то в дальней щелке

Мышь грызется неустанно.

Слух, что крадется обманно,

Молкнет... что-то шепчет в уши

То пронзительней, то глуше:

Словно едущему весью

Ветер веет смутной вестью.

Слух привычный, неизменный,

Близкий, вам знакомый ныне,

Как шипенье дров в камине,

Закипевших струйкой пенной.

Слух нежданный, слух надменный,

Что не грезится, не снится —

Сам приходит на крыльцо

И железною десницей

Бьет в лицо.



СЕВЕРНАЯ ОСЕНЬ


Вот осень захрустела льдинками,

Отчетливее писк синиц.

Седыми веет паутинками

Над хрусталем лесных криниц.


Встает с опушки, словно жертвенный,

Медлительный сквозной дымок, —

Дыханьем тлена горько-мертвенным

Лесной встречает ветерок.


За домом поле перепахано,

Покорно лег за комом ком:

Иссечено в холодный прах оно —

Неумолимо-злым клинком.


И ночь и вечер ближе гранями.

Ворота раньше на крюке.

И небо сполохами ранними

Играет в стынущей реке.



ДЕКОРАЦИЯ


Овальное озеро с балетным льдом.

Заснувшая мельница и мельника дом.

Раскидистый дуб седоволосый страж.

Вечернего неба злато-синий витраж.


В плаще и полумаске кавалер валет,

Сверкает обагренный его стилет...

По льду перебегающая тень ветвей

И кровью истекающий туз червей.




Моя мечта, о как бездомна ты,

Ночной бессонницы сестра —

Скиталец месяц, друг наш, в комнаты

Скользит по бархату ковра.


На стекла, стужей приморозило,

Коронами литой хрусталь,

И словно меркнущее озеро —

В углу чернеющий рояль.


Играть, читать на память строфы ли,

Где ты и я в былом огне,

Чтобы увидеть наши профили

На этой стынущей стене.




антология серебрянного века


1886 – 1940


КРУГЛОГОДИЕ

П. Зайцеву


1


ОСЕНЬ


Вынюхал пес

Всю дичь с моих болот

И охотник домой унес

Дичь и дикий мед


И дома устроил он

Пирушку для своих гостей

И увидел я сквозь окон

Огромных, как жизнь, людей.


Встали, взлетел потолок

И наверху засиял,

Пошли, заскрипел песок

И пес впереди побежал.



2


ЗИМА


Листья — утонченники,

Снег — примитив,

Оттого, что в снегу

Всегда сидит Снегур.



3


ИНТЕРМЕЦЦО


К вечеру лягушек

Все громчает стон,

А к моей подушке

Подбегает сон,


Знаю, он, негодник,

До другого дня

Из меня сегодня

Выведет меня.



4


О ВЕСНЕ


И зимою бывает весна:

Самовар, зрея,

Зашумит, как аллея,

Поблескиваньями


Выплескиваясь:

Так аллея

Златодымея

Попискивает

Первыми искрами

Птиц.



5


ЛЕТО


Все дело в оконной раме:

Она между нами и липами

Пустыми качается скрипами,

А липы: они густые,


Особенно на верху,

Где голубые

Зайчики по стиху

Перешептываются.




Константину Локсу


Над узором вечернего неба

Есть дорога в небесных полях,

Где колосья алмазного хлеба

Задремали в блаженных лучах.


Богородица этой дорогой

В летний вечер подходит к земле,

Благодать разостлать над тревогой,

Погрустить с истомленным во мгле.


Если жаль еще в жизни чего-то,

Посмотри — точно светлый покров,

Ее очи глядят из киота

Золотых, вырезных облаков.


В синеве исчезающей дали —

Замирающий шелест овса,

Будто все утолила печали

Голубая лампадка — роса.




В приделе маленькой церквушки

В моей деревне, у полей,

Я свечку тонкую затеплил

Тебе, Сладчайший Иисус.


Но не прилежно я молился,

Я тихо грезил о Тебе,

А с близких зорь струился в двери

Убор опушек, мгла и даль.


И голосистая кукушка

Прокуковала и ушла,

И мне открылся путь далекий

И незнакомая страна.


И я иду, и — тихий шелест

Покорно гнущихся стеблей,

И каждый шелест — это песня

Тебе, Сладчайший Иисус.


И дни грядущие чудесны,

И росы синие светлы,

Не оттого ли, что свечою

Твоею тонкой возжены?



ВЕСЕННИЙ ДОЖДЬ


Мы — те нити, которыми нежно

Безнадежная сшита любовь,

И покоится плат безмятежно

Над хранилищем светлых даров,


О весна! Ты ли кротким сияньем

Осенила персты облаков,

Дождевым, серебристым лобзаньем

Затуманив нечеткую новь.


По тропинке, когда еще влажно,

Мы уйдем далеко, далеко,

Будет в шорохе ветра протяжном

Нашим пальцам сплетаться легко.


О, примите весеннего хлеба,

И печальтесь о том, что весна

Зеленеет так кратко у неба,

Что разлука так странно верна.




антология серебрянного века


1886 – 1938



ОТРЫВОК


Блаженны мы — нищие — ибо мы не станем царями,
Блаженны печальные — ибо мы никем не утешены.
То, что мы ищем — лежит далеко за морями.
То, что мы знаем — тяжелыми солнцами взвешено.
Мы соль океанов — плывущая в небо ладья.
Вчерашнего утра больные бесцельные пленники.
Мы часто заики и нас презирает семья.
Мы — неврастеники…



ЧЕТВЕРТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ


Замедля будничный бег,
Забудь земной календарь.
В близкий бессмертный брег
Смертным веслом ударь.
Вечности синие серьги
Прими благодарно, как женщина.
Руки, работой истертые,
Брось в мировое горение.
В самой серенькой церкви
Есть для уставших от Бога
Где-то вблизи от порога
Тонкая трещина
В четвертое
Измерение.




Курок заржавленный
Чернеет строже.
Патроны вставлены
Без лишней дрожи.
О, сколько искренних
Отвергнут помощь,
О, сколько выстрелов
Проглотит полночь.
Поутру сходятся
Из дальних комнат,
О Богородице
Твердят и помнят.
Лежит застреленный
В цветеньи вешнем.
В глазных расселинах
Стоит нездешнее.
А в далях города
Над злым конвертом
Рыдают молодо
О нем бессмертном.



УЙДУ ОТ ВАС


Я уйду от вас без слов,
Чтоб никто не зарыдал.
Я оставлю этот кров,
Чтоб никто не увидал.

Двери молча распахнет
Камергер мой вечный — ум.
Ослабеет давний гнет.
Отойдет старинный шум.

Вновь задвинется засов
И приложится печать.
Кто-то выйдет из часов
Одиноко помолчать.

Кто-то кроткий, как звезда,
Тронет вечные весы,
И на многие года
Остановятся часы.

Где друзья и где враги?
Что сегодня, что вчера?
Потеряются шаги
В черной мягкости ковра.

И никто не подойдет
И не взглянет вглубь портьер,
Потому что страшен вход,
Осторожен камергер.



ВСТРЕЧА


И когда, как прежде, непреклонно
Встанет в сердце новая волна…
Винавер


Перед вечером в старой гостинице
Колыхнется от ветра свеча.
Остановится сердце и кинется
Дорогую у двери встречать.

И войдешь ты заветная, влажная —
Вся. Как гроздь молодого вина.
На тебя сквозь замочные скважины
Заглядится моя тишина.

Тихо скажешь мне: «Мальчик неистовый,
Это я у порога стою.
Ты, как книгу, меня перелистывай,
Как любимую книгу свою.

Ты позвал меня в звонкие Китежи,
Ты писал: возвращайся, спеши.
Я пришла — все, что вздумаешь, вытеши
Из моей белоствольной души.

О тебе тосковала под кружевом
Никому не открытая грудь.
Пожелай, мой высокий, мой суженый,
У моих родников отдохнуть».

И влюбленный и гордый раздвину я
На заре занавески окна —
Пусть приходят на таинство львиное
К нам в свидетели даль и луна.

И сплетенные в самое нежное,
Мы венчальные скажем слова,
А в окошке нас церковкой снежною
Перекрестит старушка Москва.




антология серебрянного века


1886 – 1934




Любо мне, плевку-плевочку,
По канавке грязной мчаться,
То к окурку, то к пушинке
Скользким боком прижиматься.

Пусть с печалью или с гневом
Человеком был я плюнут,
Небо ясно, ветры свежи,
Ветры радость в меня вдунут.

В голубом речном просторе
С волей жажду я обняться,
А пока мне любо — быстро
По канавке грязной мчаться.




Я сын мулатки и француза,
Родился я на корабле;
Мне поцелуй священный муза
Напечатлела на челе.

Попав в Париж, забыл я скоро
Родимый мой Мадагаскар,
И сладок стал мне яд позора
И оргий бешеных угар.

В ночных загаженных вертепах,
Абсентом горло опалив,
Под звуки песенок нелепых
Я был беспечен и счастлив.

А после пьянства — спозаранка
Сонет изящный был готов,
И получал я по два франка
За строчку сделанных стишков.

Так, не любя и не страдая,
Быть может, долго жил бы я,
Когда б не встреча роковая,
Когда бы не судьба моя!

На сцене, в маленьком шантане
Увидел женщину я раз
И, полн таинственных желаний,
Свести с неё не мог я глаз.

Она густым контральто пела,
Я слов её не понимал,
Но вся душа во мне горела
И руки я, дрожа, сжимал.

Она едва ль была красива,
Но на вопрос мой, кто она, —
Ответила: — «Тананариво!» —
И стал я пьян, как от вина.

С тех пор не знаю я покоя,
Я бросил сумрачный Париж,
Где все и всё вокруг чужое —
Дворцы, слова и гребни крыш.

Теперь я жду лишь парохода,
Чтоб плыть скорей в Мадагаскар,
Где ждет меня любовь, свобода
И новых, дивных песен дар!



ДВА ПУТИ


Для слабого — путь отреченья,

Для сильного сладостен бой

И острая боль пораженья,

И миг торжества над Судьбой.


Для слабого — мудрые речи,

Безбольно мертвящие кровь,

Для сильного — музыка сечи

И взятая с бою — Любовь!



АВГУСТ


Цветок пылал — и где же?

К. Бальмонт, «Август»


Дыханьем горьким Август выжег

Печать предсмертья на полях

И пламя листьев ярко-рыжих

Затеплил в вянущих лесах.


Он, пышность нивы златоризой

Мукой летучей распылив,

Навел — в садах — румянец сизый

На кожу яблоков и слив.


И дав созреть плодам тяжелым,

Как победитель, он стоит,

Подставив солнечным уколам

Своей прохлады стойкий щит.


Он жар смирил и, строгим пленом

Казня лучи, воздвиг туман...

Но — почему-то, — сходен с френом

Его ликующий пэан.


Чужда веселых упований

Его напевов красота,

И блещет прелесть ярких тканей,

Как на покойнице фата!



ОСЕННЯЯ ПЕЧАЛЬ


Как перед зеркалом блудница

На склоне лет горюет над собой

И слезы льет над вянущей красой, -

Так Осень Поздняя томится

И горько плачет над Землей.


Дождинок неустанных шорох

Глухой тоске рассеяться не даст,

Он непрерывен, тягостен и част —

И мертвых листьев мокрый ворох

Лежит на клумбе, словно пласт.


И чувства горьки и угрюмы,

И в них царят уныние и смерть,

Мрачна земля и безотрадна твердь..

И стонут жалобные думы,

Как надломившаяся жердь!



АПРЕЛЬ


Лилейно-легкими перстами

Лелеет грудь Земли Апрель,

Любовно-лирными словами

Вливает в жилы сладкий хмель

И сладострастными руками

Влечет на брачную постель.


Свирель в полях запела нежно;

Любовью глубь сердец полна;

Одежда яблонь белоснежна;

Волна в реке бежит вольна,

И к травам льнет она мятежно,

В лазурь и в землю влюблена.


В тиши лесной и густосмольной,

Танцуя с легким мотыльком,

Царь эльфов — радостный и вольный,

Коснулся ландыша крылом,

И — звон пролился колокольный

В веселом сумраке лесном!



СОБАКИ


Немало чудищ создала природа,
Немало гадов породил хаос,
Но нет на свете мерзостней урода,
Нет гада хуже, чем домашний пес.
Нахальный, шумный, грязно-любострастный,
Презренный раб, подлиза, мелкий вор,
Среди зверей он — выродок несчастный,
Среди созданий он — живой позор.
Вместилище болезней и пороков —
Собака нам опасней всех бацилл:
В кишках у ней кипенье темных сил.
Недаром Гете — полубог и гений, —
Не выносил и презирал собак:
Он понимал, что в мире нет творений,
Которым был родней бы адский мрак.
О, дьяволоподобные уроды!
Когда бы мне размеры Божьих сил,
Я стер бы вас с лица земной природы
И весь ваш род до корня истребил!



В ЛЕПРОЗОРИИ


Утратив все, приветствую судьбу.

Тютчев


Я захворал проказой. В лепрозорий

Меня отправили врачи.

Кругом сухая степь. Огнисты зори

И пламенно горят лучи.


И — как огонь — горят на коже ранки,

И мутный гной течет из них,

И слышатся всечасно перебранки

Соседей язвенных моих.


Но чем ни глубже боль пускает корни,

Чем ни отравленнее кровь,

Тем ярче, радостней и животворней

Растет в душе моей любовь.


Я — как дитя — шепчу привет былинкам,

Что вырастают на дворе,

И в воздухе дрожащим паутинкам,

И птичьим песням на заре.


Когда лежу, щекой прижавшись гнойной

К подушке — и гляжу во тьму,

И месяц в окна поглядит спокойный,

Как брату, радуюсь ему.


Пусть догнивает тело от болезни,

Но духом я постиг давно,

Что я живу в родимой, в милой бездне,

Что Макрокосм и Я — Одно.


Бациллы, мне терзающие кожу,

Со мной пред вечностью равны,

И я проклятием не потревожу

Святую тайну тишины.


Ни зависти, ни злобы я не знаю,

Меня не давит тесный плен,

Я человечество благословляю

Из-за моих высоких стен.


Не все ль равно: здоров я или болен,

Любим людьми или забыт,

Когда мой дух, как птица в небе, волен

И сердце от любви горит!



МЫСЛИ МЕРТВЕЦА


Мой труп в могиле разлагается.

И в полновластной тишине,

Я чую — тленье пробирается,

Как жаба скользкая, по мне.


Лицо прорезали мне полосы,

Язык мой пухнущий гниет,

От кожи прочь отстали волосы

И стал проваливаться рот.


И слышу: мысли неизжитые

Рыдают в черепе моем.

Как дети, в комнатах забытые,

Когда объят пожаром дом.


Я слышу их призыв отчаянный,

Их крик безумный: «Отвори!»

Но крепок череп, смертью спаянный,

Они останутся внутри.


Зажжет их пламя разложения,

Зальет их сукровицы яд

И — после долгого борения —

Их черви трупные съедят!



ПОД ИГОМ НАДЕЖДЫ


Дало две доли Провидение

На выбор мудрости людской:

Или надежду и волнение,

Иль безнадежность и покой.

Е. Баратынский («Две дали»)


Неправо мудрого реченье,

Что предоставлены судьбой

На выбор людям: иль волненье,

«Иль безнадежность и покой».


Я весь иссечен, весь изранен,

Устал от слов, от чувств и дум,

Но — словно с цепью каторжанин,

Неразлучим с надеждой ум.


Ужасен жребий человека:

Он обречен всегда мечтать.

И даже тлеющий калека

Не властен счастья не желать.


Струится кровь по хилой коже,

Все в язвах скорбное чело,

А он лепечет: «Верю, Боже!

Что скоро прочь умчится зло,


Что скоро в небе загорится

Мне предреченная звезда!» —

А сам трепещет, сам боится,

Что Бог ответит: «Никогда!»


Увы! всегда над нашим мозгом

Царит мучительный закон,

И — как преступник жалкий к розгам

К надежде он приговорен!



ПРЕЛЕСТИ ЗЕМЛИ


Прекрасен лес весною на рассвете,

Когда в росе зеленая трава,

Когда березы шепчутся, как дети,

И — зайца растерзав, летит в гнездо сова.


Прекрасно поле с золотистой рожью

Под огневым полуденным лучом

И миг, когда с девическою дрожью

Колосья падают под режущим серпом.


Прекрасен город вечером дождливым,

Когда слезятся стекла фонарей

И в темноте, в предместье молчаливом,

Бродяги пробуют клинки своих ножей.


Прекрасна степь, когда — вверху мерцая,

Льют звезды свет на тихие снега,

И обезумевшая волчья стая

Терзает с воем труп двуногого врага.




Пускай в Меня, как в водоем,

Вольются боль, и грязь, и горе:

Не в силах молния огнем

Испепелить иль выжечь моря!


Пусть мириады спирохет

Грозят душе уничтоженьем,

Но Я — мыслитель и поэт, —

Я встречу их благословеньем!


Пусть паралич цепями Мне

Скует бессильные суставы, —

Умру спокойно в тишине,

Как умирают в холод травы.


Пускай безумье, как туман,

Над мозгом сумрачно сгустится,

Мой Дух — безмерный океан:

Века пройдут, туман умчится!


И снова, как ребенок, Я

Взгляну невинными глазами

На цвет и прелесть бытия —

В глаза ликующему Браме!



СЛАВА БУДНЯМ


Чудесней сказок и баллад

Явленья жизни повседневной —

И пусть их за мечтой-царевной

Поэты-рыцари спешат!


А мне милей волшебных роз

Пыльца на придорожной травке,

Церквей сияющие главки

И вздохи буйные берез.


Пускай других к себе влекут

Недосягаемые башни, —

Люблю я быт простой, домашний

И серый будничный уют.


Мелькнув, как огненный язык,

Жар-птичьи крылья проблистали,

Но я люблю земные дали

И галок суетливый крик.


Жар-птица в небо упорхнет,

Но я не ринусь вслед за нею.

К земле любовью пламенею

И лишь о ней душа поет.


Поет, ликует и — молясь,

Благословляет все земное:

Прохладу ветра, ярость зноя,

Любовь и грусть, цветы и грязь!



СЛОВА ЛЮБВИ


Слова Любви — мертвы, как рыбы,

Которых выбросило море

В часы прибоя на песок.

Их давят косных камней глыбы,


Слепят их чуждым блеском зори,

Цвет чешуи на них поблёк.

Их песня лживого прилива

Взманила вверх сияньем звездным,


И вот они без сил лежат

И умирают молчаливо,

Тоскуя по родимым безднам,

Где звезды вечные горят.



УНЕСЕННЫЕ


Светлые горы тонули в тумане,

Солнце горело последним огнем...

Холодно было в немом океане,

Плыли мы молча куда-то вдвоем.


Ветер промчался больной, бесприютный,

С дальнего берега песню донес.

Тихое пламя надежды минутной

В сердце затеплил и снова унес.



В НОЧНОМ КАФЕ


В ночном кафе играют скрипки,

Поет, как девушка, рояль

И ярко светятся улыбки

У жриц веселья — сквозь печаль.


Она проходит в черном платье

Меж тесно сдвинутых столов,

Она идет, как на распятье,

На пьяный крик, на грубый зов.


В ее глазах продолговатых

Таится жуткая тоска,

Она мечтает о закатах,

Живя у стойки кабака.


Она, как ласточка из плена,

Глядит на волю из окна,

Ей нужен свежий запах сена

И дальней рощи тишина.


И, отвечая на улыбки,

Она рыдающей душой

Летит за вольной песней скрипки

В простор прекрасный и родной.



В ЧУЖОМ ПОДЪЕЗДЕ


Со старой нищенкой, осипшей, полупьяной,

Мы не нашли угла. Вошли в чужой подъезд.

Остались за дверьми вечерние туманы

Да слабые огни далеких, грустных звезд.


И вдруг почуял я, как зверь добычу в чаще,

Что тело женщины вот здесь, передо мной,

И показалась мне любовь старухи слаще,

Чем песня ангела, чем блеск луны святой.


И ноги пухлые покорно обнажая,

Мегера старая прижалася к стене,

И я ласкал ее, дрожа и замирая,

В тяжелой, как кошмар, полночной тишине.


Засасывал меня разврат больной и грязный,

Как брошенную кость засасывает ил, —

И отдавались мы безумному соблазну,

А на свирели нам играл пастух Сифил!



БРОДЯГА


Дождик хлещет. Сквозь опорки

Слякоть ноги холодит.

Ветер треплет на пригорке

Ветки голые ракит.


Жмется ласково котомка

К истомленному горбу,

И пою, как птица, громко,

Славя путь мой и судьбу.


Может быть, я ночью вьюжной

Упаду, и вплоть до дня

Снег холодный, снег жемчужный

Будет падать на меня.


И тебе, метель родная,

Не страшась и не грустя,

Сном последним засыпая,

Улыбнусь я, как дитя.



МОИМ ГОНИТЕЛЯМ


Насолил я всем с избытком:

Крайним, средним, правым, левым!

Все меня отвергли с гневом

И подвергли тяжким пыткам.


Голод, холод, безодёжье,

В снег ступаю пяткой голой...

Сам же песенкой веселой

Прославляю бездорожье!


И в ответ на все страданья

Я скажу: хоть как терзайте,

Хоть возьмите — расстреляйте, —

Я — свободное созданье!


Нынче — левый, завтра — правый,

Послезавтра — никакой,

Но всегда слегка лукавый

И навеки — только свой!




антология серебрянного века


1886 – 1940




Мне тридцать лет, мне тысяча столетий,

Мой вечен дух, я это знал всегда,

Тому не быть, чтоб не жил я на свете, —

Так отчего так больно мне за эти

Быстро прошедшие, последние года?


Часть Божества, замедлившая в Лете

Лучась путем неведомым сюда, —

Таков мой мозг. Пред кем же я в ответе

За тридцать лет на схимнице-планете,

За тридцать долгих лет, ушедших без следа?


Часть Божества, воскресшая в поэте

В часы его бессмертного труда —

Таков я сам. И мне что значат эти

Годов ничтожных призрачные сети,

Ничтожных возрастов земная череда?


За то добро, что видел я на свете,

За то, что мне горит Твоя звезда,

Что я люблю — люблю Тебя как дети —

За тридцать лет, за триллион столетий,

Благодарю Тебя, о Целое, всегда.



ДОМА


Домов обтесанный гранит

Людских преданий не хранит.


На нем иные существа

Свои оставили слова.


В часы, когда снует толпа,

Их речь невнятная слепа,


И в повесть ветхих кирпичей

Не проникает взор ничей.


Но в сутках есть ужасный час,

Когда иное видит глаз.


Тогда на улице мертво.

Вот дом. Ты смотришь на него


И вдруг он вспыхнет, озарен,

И ты проникнешь: это — он!


Застынет шаг, займется дух.

Но миг еще — и он потух.


Перед тобою прежний дом,

И было ль — верится с трудом.


Но если там же, в тот же час,

Твой ляжет путь еще хоть раз, —


Ты в лихорадке. Снова ждешь

Тобой испытанную дрожь.



ТРИЖДЫ-ЕДИНОЕ


Робкое, нежное, светлое, смотрит раскрытыми глазками,

Новью рожденное, тайной спаленное, женское.

В нем отражается, в нем зарождается, с песнями, с ласками

Все необычное, все гармоничное, все безгранично вселенское.


Ропотно-дерзкое, властное, сдвинуло брови сурово,

Давностью взрощено, былью упрощено, в гнете покоя

Тягостно спящее, злобно шипящее: «Рвутся покровы, —

«Я — неизменное, старше вселенной я», — это — надменно мужское.


Здесь, на прямом и едином пути,

В вечность вонзившем свои острия,

Верим: дано, суждено нам найти

Цельное, личное, трижды-единое «я».



СТУПЕНИ ИЗ МРАКА


Скорей ее портрет достать!

В него глазами жадно впиться.

Всем существом к ней обратиться,

О прочем думать перестать.


Затем — порывисто писать!

Дать мимолетному сплотиться.

А после — за нее молиться,

Закрыв заветную тетрадь...


И этот сон — века продлится.




антология серебрянного века


1886 – 1916



CAPRI


Капри подымается, как крепость,

Черными отвесами из вод.

Как хочу я замолчать на год

И забыть, что жизнь моя нелепость,

Сотканная из пустых забот!


Быть простым и чутко-осторожным,

Изучать оттенки вечеров,

Полюбить веселье кабачков,

И процессиям религиозным

Следовать средь глупых рыбаков-

ЗУ!



В БИБЛИОТЕКЕ


Мучительно сознать, что мы из старых нитей

Плетем свою канву, ненужные творцы;

И в библиотеке стыдится дух открытий

Средь сотен тысяч книг, где спят их близнецы.


Любой покойник знал все наши сны и речи

И лавры древних слов хранит любой экстаз...

Мы открываем Бог, как будто мы Предтечи,

Мы плачем, мы творим, как будто просят нас...


Наверно, человек когда-нибудь устанет

Блуждать за новизной под добрый смех веков;

Быть может, некогда земля безмолвной станет


И люди будут жить с иронией богов

И в библиотеке улыбкой сфинкса ранит

Брат брата своего средь саркофагов слов.




В койке лежу я угрюмо,

И тишина, тишина...

Снизу о дерево трюма

Тяжко шибает волна.


Где-то ритмично качает

Снасть отвинтившийся блок,

Мерно идет, проплывает

Кверху и вниз потолок.


Ах, это вся Неизбежность

В ритмах тяжелых живет!

О монотонность, о нежность,

Времени медленный счет!




Ветер умер. Немного побродит

И опять тишины полоса...

На девичью одежду походят

В складках свисшие вниз паруса.


Неподвижны лазурные дали,

Уж давно не видать берегов;

Солнце в перистой, легкой вуали

Утомленных жарой облаков.


Я ловлю в их случайном изломе

То головку, то льва, то мечи...

Как я рад отдаваться истоме

И сказать своей мысли: молчи.


Я устал от бесплодных вопросов,

Я устал понимать... Я — гляжу.

На обветренных лицах матросов

То же самое я нахожу.


Вижу шкер отдаленную груду,

Их лиловый, зазубренный край...

Этот остров, обрубленный к Sudy,

Будто горб... Или... как каравай!..


А вот эти поменьше, как ломти!..

Нет, смешны и неточны слова...

Если ветер проснется, пойдемте

На далекие те острова?




Когда я буду стар, я буду, как гравер,

Язвительный, печальный, но довольный...

Кладущий медленно на хаос и простор

Едва начерченный, но правильный узор,

Легко-стираемый, ненужный, произвольный...


И будет контуров необычайно много!

Рисунки душ, эпох, и местностей, и Бога,

Все выползут из тьмы, медлительны, страшны,

Как утончённые, уродливые сны,

Как те чудовища, что населять должны

Кошмар геолога иль палеонтолога.


И будут знать они, творимые кошмары,

Что в мой последний час, я — деревянно-старый,

Я не почую рук мне самых дорогих,

Что формы дальнего затмят моих родных

И, глядя в призраки, я выпью снова чары

Несуществующих, холодных и пустых...



ТАНГО


Гурман и сибарит — живой и вялый скептик,

Два созерцателя презрительно тупых, —

Восторженный поэт — болтун и эпилептик —

И фея улицы — кольцо друзей моих.


Душою с юности жестоко обездолен,

Здесь каждый годы жжет, как тонкую свечу...

А я... Я сам угрюм, спокоен, недоволен,

И денег, Индии и пули в лоб хочу.


Но лишь мотив танго, в котором есть упорность,

И связность грустных нот захватит вместе нас,

Мотив, как умная, печальная покорность,

Что чувствует порок в свой самый светлый час,


А меланхолию тончайшего разврата

Украсят плавно па под томную игру,

Вдруг каждый между нас в другом почует брата,

А в фее улицы озябшую сестру.




Посвящается Л. М. Р<ейснер>


Ты смолоду жила в пустом болтливом свете,

Среди всеведущих и всемогущих фраз...

О эта барышня в научном кабинете

С циническим умом и молодостью глаз!


Ах, звезды и простор! Ведь это... это звуки?

Ах, анархизм! Charmant! Ax, Кант! Ах, роскошь зла!

Мне страшно за момент, когда в безмолвной муке

Вдруг ты поймешь всю ложь, которой ты жила...


Что тянет нас к тебе? Веселость, сожаленье,

Иль тени прожитых, почти таких же дней?

Я так любил всегда подвальное растенье

И странно-сходный с ним цветок оранжерей...




Когда закончит дух последнюю эклогу,

И Marche funebre, дрожа, порвет последний звук,

И улетит с чела тепло ласкавших рук —

Прах отойдет к земле, а дух вернется к Богу

И смысл всей жизни, всей, откроется мне вдруг...

И нищим я пойду к далекому чертогу.


Средь белых колоннад там будут так легко

Бродить задумчиво синеющие тени,

Как самый нежный грех, упавший на колени...

Там будут сонмы жен с запавшим глубоко

В лазоревых глазах познанием всего,

И к Богу поведут прекрасные ступени.


И я туда войду, кривляясь, беспокойно,

Сдирая струпья с ран, как Диоген в пыли,

Что в жертву вшей принес когда-то недостойно.

И вот пред Богом храм раздвинется спокойно,

Неизъяснимое представится вдали

И тихо скажет Бог: «Кто ты, пришлец Земли?»


— Твой верный Арлекин, великий Господине,

Жонглер и мученик, который не в пустыне,

А на асфальте жил, но бичевал себя;

Который вечно лгал, всё портя, всё губя,

Смеялся над Тобой и плакал так, как ныне,

Что он всю жизнь любил на свете лишь Тебя!




Что выбрать нам, всевидящим, опорой?

Взгляните вдумчиво во все края —

Ведь нет такой серьезности, которой

Равнялась бы серьезность бытия.


Философ, мот, аскет, дурак, бродяга —

Где разница в их мысли обо Всем?

Осталось, что ж? Бесцельная отвага,

И мысль, что мир — неведомый фантом...


Скитаюсь я. Бегут без впечатленья

То бесконечность и покой пустынь,

То городов немолчное волненье,

То древний мрамор эллинских твердынь...


Бросаю я и мысли, и вниманье

Не моему: и фразам новых книг,

И голосам рабочего восстанья,

И лицам дев, явившимся на миг,


И высоте, то ласковой, то строгой,

И пикам гор, где только лед и тишь,

И сердца стук я слушаю с тревогой:

О, может быть, ты вновь заговоришь?


Оно молчит! Оно молчит жестоко!

Там лишь слова! Слова, слова без сил...

И я кричу в лицо немого рока:

Уж взял я жизнь? Жизнь то, что я забыл?




антология серебрянного века


1886 – 1955




Есть в мире музыка безветренных высот,

Есть лютня вещая над сумраком унывным.

Тот опален судьбой, кого настиг черед,

Когда она гудит и ропщет в вихре дивном.


Не ветхим воздухом тревожима она,

Но духом вечности, несущимся в просторе.

Доверься тишине, она одна звучна,

Мечтатель, человек, уставший слушать море!



ЗЕЛЕНЫЙ ЛУЧ


Усталой памяти, в седой волне

Глубин прощальных медленно уснувшей,

Ты был — как весть о снившейся весне,

Зеленый луч, изменчиво мелькнувший!


Забытый цвет, качнувшийся намек

Пропел в душе безгрешным перезвоном.

Я снова жил, я снова был далек,

Я нисходил по благодатным склонам.


Вся жизнь моя была опять жива,

Как миг живут алмазным раем льдины.

И целый день мне грезилась листва,

Мне грезились зеленые долины.



ПЧЕЛЫ


Я сегодня целый день

Слышал голос пчел незримых,

Точно пламенную сень

Кружев, зноем шевелимых.


Дивный разуму глагол

Я прочел по их извоям,

Опьяненный зноем пчел,

Золотым и мудрым роем.


Он кружил, и стлался в тень,

И опять гудел, червонный,

Чтоб отрада целый день

Тлела в памяти влюбленной...


Много слов и песен есть

Для сердец, лучам послушных.

Им слышна о дальнем весть,

Тишина лугов воздушных.



КАМЕНЬЯ


Н. Гумилеву


Земли лучей, не мучимой ветрами,

Счастливый гость, тебе легко идти

Ее лугов широкими коврами,

Где возросли на медленном пути,

Как лилии, не знающие тленья,

Прозрачные и ясные каменья.


Ты их берешь с уступчивых стеблей,

И пальцам нежны влажные кристаллы.

Они струят то свежий вздох полей,

То луч луны, то бархат крови алый,

Они зовут ненасытимый взгляд

К безмолвию волнующих услад.


Когда ты вступишь в море тьмы бездонной,

Их тайный луч тебя увеселит.

Ты будешь жить их жизнью потаенной,

Их малый мир желанья покорит

Еще нежней, еще пьяней и глуше,

Чем женские мерцающие души.


Настанут дни: кудесник и певец,

Ты будешь царь среди племен беспечных.

Ты замутишь певучий ключ сердец

Обетом далей, пламенных и вечных,

Своих волшебств раздаривая ложь.

И от людей, как Божий гость, уйдешь.


В конце путей, где все светло и немо,

Тебе в глаза плеснет беззвучный вал

Высоких башен белого Эдема,

Венец земли, венец последних скал.

Но отстранит многоочитый воин

Того, чей взор устал и недостоин.


Ты не любил, тебе не снился свет,

Единый свет, там, в самом сердце Рая,

Ты созидал многообразный бред,

Эдемский луч дробя и искажая, —

И ты замрешь у непорочных врат,

Как блудный сын, забывший путь назад.



НЕРУКОТВОРНЫЙ ГРАД


В. К. Шилейко


Из чаши золотой я лью кристалл времен,

И струи плещутся изменчивым алмазом.

О, как таинственно, как молча опьянен

Возникновеньем солнц мой ослепленный разум!


И в нитях этих солнц, как льдистые венцы

Над зыбью радостной мерцающего зноя,

Сверкают радуги, и крылья, и дворцы

В неизъяснимый град слагаемого строя,

В нерукотворный рай сплетаемой парчи,

И всходят лестницы, сквозь облака сияний,

К святилищам святынь, которым нет названий.

И всходят лестницы, и стелются лучи...


Недостижимый рай! О рай, подвластный мне!

Как Феникс, я живу в твоем живом огне,

Где все грядущее, что глухо так и страстно

Бросало тень свою по мертвым дням моим,

Царит мучительно-прекрасно

Под небом трижды золотым!


И я веду свободный пир,

И я — как вождь на яркой тризне,

Где каждый возглас — новый мир,

Где каждый миг — начало жизни.


И алчно недвижим мой ненасытный взгляд,

А глыбы золота, безмолвствуя, горят,

И льется Нил судьбы, магический и близкий,

Сапфирной свежестью, за кружевом аркад...


О, дни мои! О, пламенные диски!




антология серебрянного века


1886 – 1939



В КАФЕ


Кафе. За полночь. Мы у столика —
Еще чужие, но уже
Познавшие, что есть символика
Шагов по огненной меже.

Цветы неведомые, ранние
В тревожном бархате волос,
Порочных взоров замирание,
Полночных образов хаос,

Боа, упавшее нечаянно,
И за окном извивы тьмы —
Все это сладкой тайной спаяно,
И эту тайну знаем мы.

Ты хочешь счастья? Так расстанемся
Сейчас, под этот гул и звон,
И мы с тобою не обманемся,
Не разлюбив возможный сон.



НА БУЛЬВАРЕ


Никого кроме нас... Как пустынна аллея платановая!
В эти серые дни на бульвар не приходит никто.
Вот — одни, и молчим, безнадежно друг друга обманывая:
Мы чужие совсем — в этих темных осенних пальто.

Все аллеи как будто устелены шкурою тигровою...
Это — желтое кружево листьев на черной земле.
Это — траур и скорбь. Я последнюю ставку проигрываю
Подневольным молчаньем — осенней серебряной мгле.

Что ж, пора уходить?.. улыбаясь, простимся с безумиями...
Только как же сказать? — ведь осеннее слово — как сталь...
Мы молчим. Мы сидим неподвижными скорбными мумиями...
Разве жаль?



ГИБРИДА


Вере Вертер


Не собран полнолунный мед
И ждут серебряные клады
Хрустальных пчел, и водомет
Венчальным веером цветет,
И светлым ветром реют хлады,
А ты в иные серебра
Скользишь селеньями Селены,
Забыв у томного шатра
Протянутый в твое вчера
Мой гиацинт, мой цвет нетленный.
И вновь из дальнего ручья,
Рожденная в напрасном слове,
Приподымаешься — ничья! —
Возлить трилистник лезвия,
Луннеющего наготове.



ДАВИДУ БУРЛЮКУ


Сродни и скифу и ашантию,
Гилеец в модном котелке,
Свою тропическую мантию
Ты плещешь в сини, вдалеке.

Не полосатый это парус ли,
Плясавший некогда рябо,
Прорвавшись в мюнхенские заросли
На пьяном корабле Рембо?

Несомый по морю и по лесу
Четырехмерною рекой,
Не к третьему ль земному полюсу
Ты правишь легкою рукой?

Проплыл — и таешь в млечной темени,
Заклятья верные шепча:
Сквозь котелок встают на темени
Пророческие два луча.



ИСПОЛНЕНИЕ


Прозрачны зной, сухи туки
И овен явленный прият:
Сквозь облак яблоневый руки
Твои белеют и томят.

Кипящий меч из синей пыли
Погас у врат — и день прошел:
Ладони книзу, склоном лилий
Ты, словно в сердце, сходишь в дол.



ЗАКАТ У ДВОРЦОВОГО МОСТА


И треугольник птичьей стаи
И небосклона блеклый прах —
Искусный фокус Хокусаи,
Изобличенный в облаках,

А душу водную волнуя —
Какая пламенная сыть! —
Из солнечного златоструя
Мы не торопимся уплыть,

Не веря сами, что добыто
Такое счастье над Невой
И не раздавит нас копыто
На набережной роковой.




антология серебрянного века


1886 – 1926



ЧЕСТЬ


Служа в охранке
Уж лет десять,
Свои замашки
И привычки
Давно успел уравновесить
Иван Петров.
Подле часов
Всегда в кармашке
Носил он спички,
Медаль в петличке,
И в Новом банке
Имел он свой вклад —
Сто пятьдесят.
Мужчина в соку,
Под тридцать лет,
Вставал он чуть свет
И до поздней ночи
Был начеку.
За всеми следил,
За всеми ходил
Походкой тяжелой,
Подняв воротник...
Короче —
Наблюдал за крамолой,
Как честный шпик.
Была у него любовница,
Мелкая чиновница,
Угощала его по воскресеньям
Пирогами
С грибами.
Сравнивала себя с грациями
И завязывала банки с вареньем
Прокламациями.
Любил он ее лет пять,
И жизнь его была благодать.
Но вдруг все вокруг изменилось.
Распустились цветочки акаций,
И чиновница весною влюбилась.
Нет уже прокламаций
На банках с вареньем,
Явились с новой любовью
Пироги с морковью,
А на сладкое бомбы.
И, обиженный сим охлажденьем,
Лишился совсем апломба
Мой Иван Петров.
И хмур, и суров,
Ходит он, опустив воротник,
И судьбу ругает аллигатором,
Ведь обидно: он — честный шпик,
А она связалась с провокатором.
И с горя о чувстве столь чистом
Стал мой шпик октябристом.




антология серебрянного века


1886 – 1918



ИСПАНИЯ


Вульгарк ах бульваров
Варвары гусары
Вулье ара-бит
А рабы бар арапы
Тарк губят тара
Алжир сугбят
Ан и енно
Гиенно
Гитана.
Жиг и гит тела
Висжит тарантелла
Вира жирн рантье
Антиквар
Штара
Квартомас
Фантом
Илька негра метресса
Гримасы
Гремит
Гимн
Смерти




Сон ли то...
Люлька ли
В окне красном
Захлопнутом
В пламени захлебнувшемся
Кумача
Огня
Медленно качается
Приветливо баюкает
Пристально укутывает
От взглядов дня.
В огне красном
С фонарем хрустальным
Рубиновый свет заливает, как ядом
И каждый атот
Хрустально малый
Пронзает светом
Больным и алым.
И каждый малый
Певуч, как жало,
Как жало тонок,
Как жало ранит
И раним
Жалом
Опечалит
Начало
Жизни
Цветочно алой.




Трупом застылым
Глядит незримо
Мертвое око окон.
Черной гривой
Покрыл землю аспидный конь.




антология серебрянного века


1886 – 1967



ОГОНЬ


Я улыбаюсь богу из лампад,
Мной сатана расцвечивает ад.
Я в очаге пляшу над углем черным,

Дыханьем воскрешаю души свеч,
Блещу в забавах, мчусь в труде упорном,
Но смертному меня не уберечь...

И закружусь стремительней Эринний...
Мир превратив в разбрызганный топаз,
С колючим смехом, красный щуря глаз,
Игриво покажу язык свой синий...

Плети венок моих несчетных линий.
Цвети, Земля, пока я не погас!
Испепелю твой лик в последний час,
Я задохнусь, – тебя задушит иней...




антология серебрянного века


1887 – 1928




С моею царственной мечтой
Одна брожу по всей вселенной,
С моим презреньем к жизни тленной,
С моею горькой красотой.

Царицей призрачного трона
Меня поставила судьба...
Венчает гордый выгиб лба
Червонных кос моих корона.

Но спят в угаснувших веках
Все те, что были бы любимы,
Как я, печалию томимы,
Как я, одни в своих мечтах.

Но я умру в степях чужбины,
Не разомкну заклятый круг.
К чему так нежны кисти рук,
Так тонко имя Черубины?




Лишь раз один, как папоротник, я
Цвету огнем весенней, пьяной ночью...
Приди за мной к лесному средоточью,
В заклятый круг, приди, сорви меня!

Люби меня! Я всем тебе близка.
О, уступи моей любовной порче,
Я, как миндаль, смертельна и горька,
Нежней, чем смерть, обманчивей и горче.




Темно-лиловые фиалки
Мне каждый день приносишь ты;
О, как они наивно жалки,
Твоей влюбленности цветы.
Любви изысканной науки
Твой ум ослепший не поймет,
И у меня улыбкой скуки
Слегка кривится тонкий рот.
Моих духов старинным ядом
Так сладко опьянился ты,
Но я одним усталым взглядом
Гублю ненужные цветы.




антология серебрянного века


1887 – 1941



ЭКСЦЕССЕРКА


Ты пришла в шоколадной шаплетке,

Подняла золотую вуаль.

И, смотря на паркетные клетки,

Положила боа на рояль.


Ты затихла на палевом кресле,

Каблучком молоточа паркет...

Отчего-то шепнула: "А если?.."

И лицо окунула в букет.


У окна альпорозы в корзине

Чуть вздохнули,- их вздох витьеват.

Я не видел кузины в кузине,

И едва ли я в том виноват...


Ты взглянула утонченно-пьяно,

Прищемляя мне сердце зрачком...

И вонзила стрелу, как Диана,

Отточив острие язычком...


И поплыл я, вдыхая сигару,

Ткя седой и качелящий тюль,-

Погрузиться в твою Ниагару,

Сенокося твой спелый июль...



ГУРМАНКА


Ты ласточек рисуешь на меню,

Взбивая сливки к тертому каштану.

За это я тебе не изменю

И никогда любить не перестану.


Все жирное, что угрожает стану,

В загоне у тебя. Я не виню,

Что петуха ты знаешь по Ростану

И вовсе ты не знаешь про свинью.


Зато когда твой фаворит - арабчик

Подаст с икрою паюсною рябчик,

Кувшин Шабли и стерлядь из Шексны.


Пикантно сжав утонченные ноздри,

Ты вздрогнешь так, что улыбнутся сестры,

Приняв ту дрожь за веянье весны...



CHANSON COQUETTE


Над морем сидели они на веранде,

Глаза устремив к горизонту.

Виконт сомневался в своей виконтессе,

Она доверяла виконту.


Но пели веселые синие волны

И вечера южного влага,

И пела душа, танцевавшая в море:

«Доверие - высшее благо»...


И песнь поднималась легко на веранде,

Смущение верилось зонту...

Виконт целовал башмачок виконтессы,

Она отдавалась виконту!



НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ СОН


Мне удивительный вчера приснился сон:

Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока.

Лошадка тихо шла. Шуршало колесо.

И слезы капали. И вился русый локон.


И больше ничего мой сон не содержал:

Но, потрясенный им, взволнованный глубоко,

Весь день я думаю, встревоженно дрожа,

О странной девушке, не позабывшей Блока:



В ПАРКЕ ПЛАКАЛА ДЕВОЧКА


В парке плакала девочка: «Посмотри-ка ты, папочка,

У хорошенькой ласточки переломлена лапочка,-

Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю»...

И отец призадумался, потрясенный минутою,

И простил все грядущие и капризы, и шалости

Милой, маленькой дочери, зарыдавшей от жалости.



Я МЕЧТАЮ...


Я мечтаю о том, чего нет

И чего я, быть может, не знаю...

Я мечтаю, как истый поэт, -

Да, как истый поэт, я мечтаю.


Я мечтаю, что в зареве лет

Ад земной уподобится раю.

Я мечтаю, вселенский поэт, -

Как вселенский поэт, я мечтаю.


Я мечтаю, что Небо от бед

Избавленье даст русскому краю.

Оттого, что я - русский поэт,

Оттого я по-русски мечтаю!



ПРОМЕЛЬК


Янтарно-гитарные пчелы

Напевно доили азалии,

Огимнив душисто-веселый

Свой труд в изумрудной Вассалии.




Плачьте слезами раскаяния:

в них захлебнется Грех.




антология серебрянного века


1887 – 1959



СОНЕТ


Э.В. Дилю


Там вечное навек застыло в каждом камне.
В колоннах мраморных застыла Красота.
Там создан Пантеон. Там радость, простота
С святой Премудростью в содружестве издавне.

Здесь бедная земля — убога и проста.
Здесь — стоны деревень, и песни нет печальней,
Чем песнь родных равнин, и доли безотрадней,
Твоей, Россия, нет. Здесь радость проклята.

Там — все великое... А здесь — простор и стоны...
Там — совершенное, там Гелиос горит.
Тоски и жалобы здесь грустная истома.

Здесь — грусть великая... Здесь Божий клад зарыт.
Предвестьем радости здесь зеленеют склоны:
В ком так глубока грусть — найдет, о чем грустить.




антология серебрянного века


1887 – 1968




Ты так изысканно-изнежен,
Когда целуешь пальцы рук моих,
И в мадригале ты небрежен,
И даже льстив в признаньях глаз одних.

И я порою вспоминаю
Тебя, кавалерийского певца,
И ту перчатку сохраняю,
Что раз коснулась твоего лица.

Я знаю, ты всегда спокоен
И горд, что на плечах твоих мундир,
И так доволен тем, что строен,
Столичных женщин молодой кумир.

Ты так изысканно изнежен,
Всегда, везде желанный кавалер.
Прости, коль будешь ты рассержен,
Узнав, что описал тебя Мольер.




Пусть никто не видит, как надену шляпу,
Как пред зеркалом закутаюсь в меха.
И, пожав котенку «Принцу» нежно лапу,
Выйду на Фонтанку встретить жениха.

Пусть никто не видит, как прожду напрасно,
Как я буду мерзнуть в шелковом манто,
Как из глаз моих польются слезы страстно
В миг, когда с другой проедет он в ландо.

Пусть никто не слышит, как вода в Фонтанке
Вдруг плеснет привычно, задрожав слегка.
Только станет грустно маленькой служанке
Ждать меня напрасно дома до утра.




«За что? — она спросила Бога, —
В удел мне тернии, в удел мне кровь?»
— «За то, что было слишком много,
Тех, кто желал узнать с тобой любовь».

— «За то? — она сказала нежно, —
Тогда, Господь, брось больше терний мне,
Чтобы могла я безмятежно
Грешить, все зная, и в предсмертном сне!»




Пред алтарем светильник жертвенно зажгла,
Но пред тобой склонила я колени,
Я богу моему молитвы вознесла,
Но лишь к тебе ведут меня ступени.




антология серебрянного века


1887 – 1938



РЖАНОЕ СОЛНЦЕ


Буду вечно тосковать по дому,

Каждый куст мне памятен и мил.

Белый звон рассыпанных черемух

Навсегда я сердцем полюбил.


Белый цвет невырубленных яблонь

Сыплет снегом мне через плетень.

Много лет душа тряслась и зябла

И хмелела хмелем деревень.


Ты сыграй мне, память, на двухрядке,

Все мы бредим и в бреду идем.

Знойный ветер в хижинном порядке,

Сыплет с крыш соломенным дождем.


Каждый лик суров, как на иконе,

Странник скоро выпросил ночлег.

Но в ржаном далеком перезвоне

Утром сгинет пришлый человек.


Дедов сад плывет за переулок,

Ветви ловят каждую избу.

Много снов черемуха стряхнула

На мою суровую судьбу.


Кровли изб — сугорбость пошехонца,

В этих избах, Русь, заполовей!

Не ржаное ль дедовское солнце

Поднялось над просинью полей?


Солнце — сноп, а под снопом горячим

Звон черемух, странник вдалеке,

И гармонь в веселых пальцах плачет

О простом, о темном мужике.



СЕРГЕЙ ЕСЕНИН


Сказка это, чудо ль,

Или это — бред:

Отзвенела удаль

Разудалых лет.


Песня отзвенела

Над родной землей.

Что же ты наделал,

Синеглазый мой?


Отшумело поле,

Пролилась река,

Русское раздолье,

Русская тоска.


Ты играл снегами,

Ты и тут и там

Синими глазами

Улыбался нам.


Кто тебя, кудрявый,

Поманил, позвал?

Пир земной со славой

Ты отпировал.


Было это, нет ли,

Сам не знаю я.

Задушила петля

В роще соловья.


До беды жалею,

Что далеко был

И петлю на шее

Не перекусил!


Кликну, кликну с горя,

А тебя уж нет.

В черном коленкоре

На столе портрет.


Дождичек весенний

Окропил наш сад.

Песенник Есенин,

Синеглазый брат,


Вековая просинь,

Наша сторона...

Если Пушкин — осень,

Ты у нас — весна!


В мыслях потемнело,

Сердце бьет бедой.

Что же ты наделал,

Раскудрявый мой?!




антология серебрянного века


1887 – 1924



ГОРОД

Разбухли, душат гнойники внутри.
И тяжко дышишь ты в больном угаре.
Заботливо откормленные хари,
Бесстыдный, обнаглелый взгляд витрин.

Одно и то ж, в ночь, в утро, в полдень, в вечер!
- Дружи, дружи с «культурным» грабежом!
Ах, полоснуть бы, полоснуть ножом
Твою прогнившую, источенную печень!

Смеется сыто, а внутри, внутри
Давнишняя, как ржавчина, проказа.
Течет и липнет острая зараза,
Блудливы взгляды блещущих витрин.




антология серебрянного века


1887 – 1967



ЖЕЛАНЬЕ


Тревожным ропотом дубровы

Душа взволнована моя.

Шумит в вершинах ветр суровый,

И листьев легкая струя


Кружится в бездыханном танце

На тризне пышно-золотой,

И смерти лик сквозит в багрянце,

Покрывшем землю пеленой.


Я знаю: гостью роковую,

Грозящую небытием,

Напевом строк не зачарую.

Она холодным лезвием


Пронзает грудь. Но в сладкой боли

Хотел бы я на тленный прах

Уныло дремлющих раздолий

Сойти с улыбкой на устах.



ЛАДЬЯ


Умом пытливым я бессилен

Постигнуть тайны бытия.

Как трепет гаснущих светилен,

Мысль говорящая моя.


Иным я кормчим доверяю

Свою покорную ладью,

Веселья полн окрест взираю

И мира тишину пою.


И дремлют бури роковые,

И безмятежен легкий стих, —

Но в час ночной, как вести злые,

Доходит гул пучин морских.



НОЧЬ


Ночь, осиянная звездами,

С золоторогою луной,

Над заблиставшими снегами

Скользит размеренной стопой.


Я, полюбивший до забвенья

Великолепие пустынь,

Мятельный прах, унылость пенья

И порубежную полынь, —


Душой раскрытой принимаю

Скрижалей древних письмена

И взором радостным читаю

Миров златые имена.


Язык природы вдохновенной

Мне внятен, мудрый и простой,

И я душой своей нетленной

Сливаюсь с вечной красотой.



ПАН


Ночью осенней торжественной,

Веющей грозным молчаньем,

Слышу я голос божественный,

Слитый с лесным трепетаньем.


Гимнами радостно-странными

Падают звуки свирели

С листьями благоуханными

На парчовые постели.


То — среди чащи под кленами

Пан, повелитель дубравы,

Над деревами зелеными

Горечь свершает отравы.


Чуя зимы приближение,

Видя в покое спасенье,

В чуткое оцепенение

Он погружает растенья.



ТИШИНА


Как хрусталевых ниток четки

Росинки влаги дождевой.

Осины трепетны и кротки.

Наряд омывши золотой,


Не дрогнут ветки. Мерным стуком

Ударит капля в рдяный лист,

И чаща отзовется звуком, —

Лес нежно-чуток, голосист.


Не прошуршит в корнях мышонок,

И ящерицы спят в норах,

И под ногою странно-звонок

Становится хрустящий прах.



ПОЛДЕНЬ


Тяжек полуденный зной, изливаемый небом жестоким:

Оводы жалят коров, вьется столбом мошкара.

Мухи с зеленым брюшком пересохший навоз облепили.

Медленным взмахом хвоста бык отгоняет врагов.

Дремлет понурое стадо. Взмесили уютную тину

Свиньи, забравшися в пруд. Овцы же в кучу сошлись.

Спит и пастух, закрываясь от жара овчинною шубой, —

Высунув жаркий язык, дышит собака над ним.



ОМУТ


Какая тишина! Багряный месяц всходит

За гладью Божьих нив, за скатами полей.

Русалка на реке ночную песнь заводит

О золотых дворцах подводных королей.


У мельничных колес шумит и колобродит

Утопленниц толпа и призрачных теней.

Влюбленный водяной из-под коряг не сводит

С печальной девушки пылающих очей.


Ему так странно то, что, слезы проливая,

Грустит она. О чем? Чем жизнь милей земная?

И, мнится, в тишине, пугая речью странной,


Ей шепчет про любовь, про нежный поцелуй...

О, сколько тайных слов я в полночи обманной

Услышу под напев ласкающихся струй!




антология серебрянного века


1887 – 1937



НАТАША


Н. М. Хаткевич


Ничего от милой не прошу,

Ни любви, ни ласки, ни участья:

Я одним с ней воздухом дышу —

Разве это не большое счастье?


Никогда я милой не скажу,

Как нужны мне ласка и участье:

Я в одной с ней комнате сижу —

Разве это не большое счастье?


Ни во сне — клянусь — ни наяву

Я не ведал с милой сладострастья:

Я в одном с ней городе живу —

И не надо мне иного счастья.



ЗИМНИЙ ТУМАН


Старик-Морозко белым газом

Окутал белый Петроград,

И, словно в сказке, скрылись разом

Массивы городских громад.

Окутанный молочной дымкой,

Безостановочно звоня,

Трамвай, под шапкой-невидимкой,

Пронесся около меня.

Пронзая сумрак белой ночи

Сверканьем глаза своего,

Мотор промчался что есть мочи,

Возникнувши из ничего,

И потонул, исчез нежданно,

Молочной поглощенный мглой.

Крича пронзительно и странно —

Как бы от боли огневой.

Что шаг — сюрприз. Во мгле белесной

Висит кровавое окно.

Какою силою чудесной

Живет без здания оно?

На высоте пятиэтажной

Сверкает, распыляя мрак...

Кто он, крылатый и отважный,

Зажегший в воздухе маяк?

Откуда-то из переулка

Несется пенье запасных.

Как оглушительно и гулко

Звучит оно средь стен немых!

А справа — тоже шум и пенье.

Глазами пронизая мрак,

В шинелях серых привиденья

Тяжелый отбивают шаг.



ПРИЗНАНИЕ МОДЕРНИСТА


Для новой рифмы

Готовы тиф мы

В стихах воспеть,

И с ним возиться,

И заразиться

И умереть!




антология серебрянного века


1887 – 1963




Да поют, звеня.

Да коснутся слуха —

Голоса огня

И Святого Духа.


Солнце и любовь,

Радость литургии,

Огненная кровь,

И поля глухие,


И колодезя,

И у гор ограда —

Светлая стезя —

Вот моя отрада!


Все, как сон, пройдет;

Жизнь темна и бренна...

Только лоно вод

У садов блаженно,


Только цветосны

Над рекою сонной —

Радостны, ясны,

Как глаза влюбленной...


Благостно легки

Розовые певы, —

Яблонь лепестки,

Улыбнитесь мне вы!


Травы отданы

Томным солнца негам

И занесены

Яблоневым снегом...


Чтоб расцвесть мне вновь,

Как в года младые —

Лютую любовь,

Звезды золотые,


Синюю весну,

Молодость святую

Я, как луч волну,

Благостно целую.




Стой, солнце, бурнопламенный мужик —

Пока не устаю благословлять!

Беременная под тобой земля —

Вот боль моя и вот о чем мой крик!


Целуй ее и запускай ей в грудь

Свирепых излучений лемехи,

Чтоб исходили страстью камни, мхи,

Не в силах от лобзаний отдохнуть...


А я, твой буйный отпрыск и твой плод,

Качаясь спелым колосом златым, —

Все так же буду грохотом слепым

Благословлять твоих зачатий год!




Колдуют розы лунным светом,

В цвету росистые сады,

Поверю ль чарам и приметам

Моей таинственной звезды?


Все, что мое — необычайно,

Все, что загадочно — мое:

И заколдованная тайна,

И всей вселенной бытие.


В лесу, шумящем свежим шумом,

Поэт и Бог мне — каждый лист.

Березам-песням, ивам-думам

Молитвы шлю я, сердцем чист.


Туманы пламенным рассветом

Плывут над зеркалом воды...

Поверю ль чарам и приметам

Моей таинственной звезды?..




антология серебрянного века


1887 – 1954



ПО САННОМУ ПУТИ


По санному пути так хорошо скользить в поля!
Вокруг покоятся в сугробах ранние морозы.
В золоте заката спят пустынные березы.
И веет ветер, зябнущие щеки шевеля.
И на щеках твоих горят приветливые розы...
По санному пути так хорошо скользить в поля!

И счастья не найти милей, чем зимнее блужданье.
Вдвоем, по дымчато седым, безлюдным берегам, –
Там колокольчиком баюкать снежное молчанье,
Пока не станет холодно укутанным ногам,
И возвращаясь в городок – в тревогу и сиянье, –
Забыть, как тени облаков скользили по снегам!




– Прости, – сказала, –
Забудь ошибку!.. –
Ветром умчало
Ее улыбку...

И было скучно.
И было снежно.
Снег беззвучный
Таял нежно.


Фонари бежали
К углам, от ступеней.
Тени дрожали
Дрожью осенней.

Синели лужи.
Дымилась слякоть.
О, почему же
Хотелось плакать!




Глухо, одиноко
Осенью в саду.
День, усни глубоко,
Не томись в бреду.

Глухо, одиноко
В думах у меня,
Боль, усни глубоко
До другого дня.

Ты меня забыла.
Как тебя забыть?

Ты тоской убила.
Как тоску убить?

Ты влекла, хотела.
Телом тело жгла,
Ты смеялась, пела
И – ушла.

День вставал с Востока
В солнечном бреду.
Глухо, одиноко
Осенью в саду.




антология серебрянного века


1888 – 1982



МОЛИТВА


Уж ночь. Земля похолодела,

С горы торопятся стада

И у господнего предела

Моргнула первая звезда.


Там, в голубой исповедальне,

Ночной монах зажег свечу...

За нашу встречу, друг мой дальний,

Слова молитвы я шепчу.


Блаженный ветер, пролетая,

Колышет кружево дерев...

- Душа, как чаша налитая,

Полна тобою до краев.



ЧАС НЕ ПОВТОРЯЕТСЯ

Минуты поздних сожалений,

Что в этом мире горше вас?

Какая скорбь, какие пени

Вернут невозвратимый час?


В сознаньи радостен и долог,

Он, мнится, вечен сквозь года;

Но миг, - и вот задернут полог

Меж ним и нами навсегда.


И мы у первозданной щели,

У пасти времени, - клянем,

Что не сумели, не успели

Всего себя отметить в нем.


И сердце мысль одна тревожит,

Один укор терзает нас:

Он по иному был бы прожит,

Когда б вернуть ушедший час.


О, смертный, бойся страшной казни,

Вина из чаши не пролей, -

И совершенней, глубже, связней,

Себя в своем запечатлей.




антология серебрянного века


1888 – 1938




Луна, как голова, с которой

кровавый скальп содрал закат,

вохрой окрасила просторы

и замутила окна хат.

Потом, расталкивая тучи,

стирая кровь об их бока,

задула и фонарь летучий —

свечу над ростбифом быка...

И в хате мшистой, кривобокой

закопошилось, поползло, —

и скоро пристальное око

во двор вперилось: сквозь стекло.

И в тишине сторожкой можно

расслышать было, как рука

нащупывала осторожно

задвижку возле косяка.

Без скрипа, шелеста и стука

горбунья вылезла, и вдруг

в худую, жилистую суку

оборотилась, и — на луг.

Погост обнюхала усами

(полынь да плесень домовин), —

и вот прыжки несутся сами

туда, где лег кротом овин.

А за овином, в землю вросшим, —

коровье стойло: жвачка, сап.

Подкрадывается к гороже,

зажавши хвост меж задних лап.

Один, другой, совсем нетвердый,

прозрачно-легкий, легкий шаг,

и острая собачья морда —

нырнула внутрь вполупотьмах.

В углы шарахнулась скотина...

Не помышляя о грехе,

во сне подпасок долгоспинный

раскинулся на кожухе

и от кого-то заскорузлой

отмахивается рукой...

А утром розовое сусло

(не молоко!) пошлет удой.

Но если б и очнулся пастырь,

не сцапал ведьмы б все равно:

прикинется метлой вихрастой,

валяется бревном-бревно.

И только первого приплода

опасен ведьмам всем щенок.

Зачует — ох! И огороды

отбрасывает между ног...

И в низкой каше колкой дрожью

исходит, корчась на печи.

Как будто гибель — Кару Божью —

Несли в щенке луны лучи.



ГАДАЛКА


Слезливая старуха у окна

гнусавит мне, распластывая руку:

— Ты век жила и будешь жить — одна,

но ждет тебя какая-то разлука.


Он, кажется, высок и белоус.

Знай: у него — на стороне — зазноба... —

На заскорузлой шее — нитка бус:

так выгранить гранаты и не пробуй!


Зеленые глаза — глаза кота,

скупые губы — сборками поджаты;

с землей роднится тела нагота,

а жилы — верный кровяной вожатый.


Вся закоптелая, несметный груз

годов несущая в спине сутулой, —

она напомнила степную Русь

(ковыль да таборы), когда взглянула.


И земляное злое ведовство

прозрачно было так, что я покорно

без слез, без злобы — приняла его,

как в осень пашня — вызревшие зерна.



САМОУБИЙЦА


В какую бурю ощущений

Теперь он сердцем погружен!

А. Пушкин


Ну, застрелюсь. Как будто очень просто:

нажмешь скобу — толкнет, не прогремит.

Лишь пуля (в виде желвака-нароста)

завязнет в позвоночнике... Замыт

уже червовый разворот хламид.

А дальше что?

Поволокут меня

в плетущемся над головами гробе

и, молотком отрывисто звеня,

придавят крышку, чтоб в сырой утробе

великого я дожидался дня.

И не заметят, что, быть может, гвозди

концами в сонную вопьются плоть:

ведь скоро, все равно, под череп грозди

червей забьются — и начнут полоть

то, чем я мыслил, что мне дал Господь.

Но в светопреставленье, в Страшный Суд -

язычник — я не верю: есть же радий.

Почию и услышу разве зуд

в лиловой прогнивающей громаде,

чьи соки жесткие жуки сосут?

А если вдруг распорет чрево врач,

вскрывая кучу (цвета кофе) слизи,

как вымокший заматерелый грач

я (я — не я!), мечтая о сюрпризе,

разбухший вывалю кишок калач.

И, чуя приступ тошноты: от вони,

свивающей дыхание в спираль, —

мой эскулап едва-едва затронет

пинцетом, выскобленным, как хрусталь,

зубов необлупившихся эмаль.

И вновь — теперь уже как падаль — вновь

распотрошенного и с липкой течкой

бруснично-бурой сукровицы, бровь

задравшего разорванной уздечкой, —

швырнут меня... И будет мрак лилов.

И будет червь, протиснуться стремясь

меж мускулов, головкою стеклянной

опять вбирать в слепой отросток мазь,

чтоб, выйдя, и она по-над поляной

поганкой зябнущею поднялась.

И даже глаз мой, сытый поволокой

(хрусталиком, слезами просверлив

чалящий гроб), сквозь поры в недалекий

переструится сад, чтоб в чаще слив,

нулем повиснув, карий дать палив...

Так, расточась, останусь я во всем.

Но, собирая память, кокон бабий

и воздух понесет, и чернозем, —

и (вырыгнутый) прокричу о жабе,

пришлепывающей (комок — весом)

в ногах рассыпавшегося меня...




Высоким тенором вы пели

О чем-то грустном и далеком...

И белый мальчик в колыбели

Глядел на мать пугливым оком.


А звонкий голос веял степью —

Но с древней скифскою могилой!..

И к неземному благолепью

Душа томительно сходила...


И глаз огромной черной вишней

С багряно-поздней позолотой.

Смотрел недвижно, будто Кто-то

Уже шептал о жизни лишней...




Просека к озеру, и — чудо:

Двойные видишь берега

И дальше — ярче изумруда —

Дождем омытые луга!


Во всем хрустальность тонких линий,

Вода, как зеркало, пуста,

И опрокинулась в ней синей

Бездонной бездной высота.


И неглубокий, невысокий

И солнца яркого двойник,

Прорезав жесткий куст осоки,

В затоне, в золоте поник.


Березки ясно зеленеют,

Как будто девочки в слезах.

И только дуба лист темнеет,

Чуть вырезаясь на глазах.


Стоишь и видишь раздвоенность

И обнаженность всю, до дна.

В тебе — дух ясности и сонность:

Душа дождем раздвоена!



ЗИМНЯЯ ТРОЙКА


Колокольчик звякнул бойко

Под дугой коренника,

Миг, и — взмыленная тройка

От села уж далека.

Ни усадьбы, ни строений —

Только: вехи да снега

Да от зимней сонной лени

Поседелые луга.

Выгибая круто шеи,

Пристяжные, как метель,

Колкой снежной пылью сея,

Рвут дорожную постель.

А дорога-то широка,

А дорога-то бела.

Солнце — слепнущее око —

Смотрит, будто из дупла:

Облака кругом слепились

Над пещеркой голубой.

И назад заторопились

Вехи пьяною толпой.

Закивали быстро вехи:

Выбег ветер — ихний враг.

И в беззвучном белом смехе

Поле прянуло в овраг.

Под горой — опять деревня,

С красной крышей домик твой;

А за ним и флигель древний

Потонул, нырнул в сувой.

— Вот и — дома. Вылезай-ка

Поживее из саней!

Ну, встречай гостей, хозяйка,

Костенеющих — родней! —

Снова кони, кучер, сани —

Оторвались от крыльца.

А в передней — плеск лобзаний,

Иней нежного лица.




С каждым днем зори чудесней

Сходятся в вешней тиши,

И из затворов души

Просится песня за песней...


Только неясных томлений

Небо полно, как и ты.

Голые клонит кусты

Ветер ревнивый, весенний...


Выйти бы в талое поле,

Долго и странно смотреть

И от нахлынувшей боли

Вдруг умереть...




Мне чудится:

как мед, тягучий зной,

дрожа, пшеницы поле заволок.

С пригорка вниз, ступая крутизной,

бредут два странника. Их путь далек...

В сандальях оба. Высмуглил загар

овалы лиц и кисти тонких рук.

«Мария, - женщине мужчина, - жар

долит, и в торбе сохнет хлеб и лук».

И женщина устало:

«Отдохнем».

Так сладко сердцу речь ее звучит!..

А полдень льет и льет, дыша огнем,

в мимозу узловатую лучи...




Мария!

Обернись, перед тобой

Иуда, красногубый, как упырь.

К нему в плаще сбегала ты тропой,

чуть в звезды проносился нетопырь.

Лилейная Магдала, Кари от,

оранжевый от апельсинных рощ...

И у источника кувшин... Поет

девичий поцелуй сквозь пыль и дождь.



РАННЕЙ ВЕСНОЙ


Дул ветер порывисто-хлесткий
Нес тучи кудрявого свитка
И хлопал отставшей калиткой.
А месяц - то сыпал вниз блестки,
То прятался, словно улитка.



ГОБЕЛЕН


А шляхом, как барышня с бала,
Фуфыря густой кринолин,
Уходит Зима. Ей опала -
Завявший в руке георгин!



РАЗВЕРНУЛОСЬ СЕРДЦЕ РОЗОЙ


Пролетарий... Бьется в слове
Радость мира с желтой злобой.
И не розы - сгустки крови
Облепили гладкий глобус.




Над озером не плачь, моя свирель.

Как пахнет милой долгая ладонь!..

...Благословение тебе, апрель.

Тебе, небес козленок молодой!




Гроза плывет издалека.
Тростник - шуршит и сух, и колок.
А в нем, вся будто из иголок,
Слепая мечется река.




антология серебрянного века


1888 – ?




Я - бездомная бродяга.
Тем лучше, тем я богаче.
Я ищу своего отца.
Океан!
Не ты ли в час творческого безумия,
В буйстве сил,
Разрывая преграды,
Подарил меня матери?
То ласковый, то бурный,
Живой и подвижный,
Умирающий и воскресающий вновь,
Дал основу моему Бытию?
Огонь!
У которого так горячи глаза,
Беспощадный в желании,
Слизывающий на своем пути
Все препятствия,
Красным языком,
Не он ли?
Я ищу свою мать.
Может быть это ночь,
С бедрами широкими как вечность,
Ласковая и теплая,
Или это тишина,
Начало и конец всего сущего,
Сильная своею слабостью,
Укротительница бурь,
Шепотом поверяющая свои тайны
Звездам?
Горит и трепещет, звенит и поет
Моя душа,
Красная кровь
Огнем разбегается по телу,
Кипит и волнуется в нем…
И я думаю,
Да,
Возможно, что это они…




Вечер…
Темнеют горы, изрезанные морщинами,
Тени с ущелий подымаются выше и выше,
С разбегу вскакивают на вершины деревьев,
С жадностью взбегают
На склоны гор,
Гонясь за каждым солнечным бликом.
Ночь.
Скоро ты будешь царицей.
Клонится голова,
Начало пути затерялось
Среди борьбы, радости и печали.
Отсюда -
Бросаю последний взгляд на мир,
На тысячи моих детей,
Ползающих, бегающих, летающих,
Ищущих в безпрестаном напряжении.
Тихо…
Спокойна и я:
Разве я не вылилась вся без остатка,
В будущее,
Прежде чем пришла смерть?




антология серебрянного века


1888 – 1932



СМЕРТЬ ПОЭТА


Знайте: как-то, когда-то и где-то
Одинокий поэт жил да был...
И всю жизнь свою, как все поэты,
Он писал, пил вино и любил.

Обогнавши Богатство и Славу,
Смерть пришла и сказала ему:
- Ты поэт и бессмертен!.. И право,
Как мне быть, я никак не пойму?!

Улыбаясь, развел он руками
И с поклоном промолвил в ответ:
- В жизни я не отказывал даме!
Вашу руку!..
И умер поэт.



И ЛУЧШАЯ ИЗ ЗМЕЙ ЕСТЬ ВСЕ-ТАКИ ЗМЕЯ

В старом замке за горою
Одинокий жил кудесник,
Был на «ты» он с сатаною! -
Так поется в старой песне.

Был особой он закваски:
Не любил он вкуса пудры
И не верил женской ласке,
Потому что был он мудрый.

Но без женской ласки, право,
Жизнь немного хромонога.
Деньги, почести и слава
Без любви... Да ну их к богу!

И сидел он вечер каждый,
О взаимности тоскуя,
И задумал он однажды
Сделать женщину такую,

Чтоб она была душевно
На подобие кристалла,
Не бранилась ежедневно,
Не лгала и не болтала.

И, склонясь к своим ретортам,
Сделал женщину кудесник,
Ибо был на «ты» он с чертом!-
Так поется в старой песне.

И чиста и непорочна,
Из реторты в результате
Вышла женщина... ну, точно
Лотос Ганга в женском платье!

И была она покорна,
Как прирученная лайка,
Как особенный, отборный
Черный негр из Танганайки.

И как будто по заказу,
Все желанья исполняла,
И не вскрикнула ни разу,
И ни разу не солгала.

Ровно через две недели
Вышел из дому кудесник
И... повесился на ели!-
Так поется в старой песне



КОГДА ЦВЕТЕТ СИРЕНЬ

В тот день все люди были милы
И пахла, выбившись из силы,
Как сумасшедшая, сирень.

И взяв с собою сыр и булку,
Сюзанна вышла на прогулку.
Ах, скучно дома в майский день!

Увидев издали Сюзанну,
Воскликнул пылкий Жан: Осанна!
И прыгнул к ней через плетень.

Пылая факелом от страсти,
Сюзанне Жан промолвил:-3драссте!
И тотчас к ней присел на пень.

Была чревата эта встреча!
И, поглядев на них, под вечер
Стал розоветь в смущеньи день.

И вот на утро, как ни странно,
Не вышла к завтраку Сюзанна...
- Ах, мама, у меня мигрень!

Вот что от края и до края
С Сюзаннами бывает в мае,
Когда в садах цветет сирень!..



ДВЕ СЕСТРЫ


Их две сестры. Одна от неба,
А та, другая, от земли.
Я тщетно жду, какую мне бы
Дать боги случая могли.

Вот ту, которая от неба,
Иль ту, другую, от земли?

Одна, как статуя мадонны,
Ну а другая, как вертеп.
И я вздыхаю сокрушенно,
В которую влюбиться мне б.

Вот в ту, что статуя мадонны,
Иль в ту, другую, что вертеп?

Но та, что статуя мадонны,
И эта, что наоборот,
Вдруг улыбнулись мне влюбленно.
С тех пор сам черт не разберет,

Где та, что статуя мадонны,
И эта, что наоборот!



БРАТ АНТОНИО


В монастырской тихой келье,
Позабывши о весельи,

(И за это во сто крат
Возвеличен Иисусом),
Над священным папирусом
Наклонясь, сидел аббат.

Брат Антонио, каноник,
Муж ученый и законник,
Спасший силой божьих слов
От погибельных привычек
Сорок девять еретичек
И сто шесть еретиков!

Но черны, как в печке вьюшки,
Подмигнув хитро друг дружке
И хихикнув злобно вслух,
Два лукавых дьяволенка
Сымитировали тонко
Пару самих лучших мух...

И под носом у аббата
Между строчками трактата
Сели для греховных дел...
И на этом папирусе
Повели себя во вкусе
Ста боккачьевых новелл!

И, охваченный мечтами,
Вспомнил вдруг о некой даме
Размечтавшийся аббат...
И - без всяких апелляций -
В силу тех ассоциаций
Был низвергнут прямо в ад

Брат Антонио, каноник,
Муж ученый и законник,
Спасший силой божьих слов
От погибельных привычек
Сорок девять еретичек
И сто шесть еретиков!



ГЛУПЫЕ ШУТКИ


Как верный отблеск парадиза,
И непорочна и светла,
Одна французская маркиза
Жила, пока не умерла.

Она была верна супругу
И днем, и ночью, и в обед.
И на галантную услугу
Всем кавалерам был ответ:

- Здесь нет доверчивых малюток!
Я не терплю подобных шуток!

Сказали ей у парадиза:.
- Ну-с, кроме мужа своего,
Кого любили вы, маркиза?
Она сказала: - Никого!

И в удивлении ее стал
Тогда разглядывать в кулак
Невозмутимый Петр апостол
И, наконец, промолвил так:

- Здесь нет доверчивых малюток!
Я не терплю подобных шуток!



ДАМА И ОБЕЗЬЯНА


Сбившись в слабостях со счета,
Догаресса монна Бланка
В ожидании Эрота
Забавлялась с обезьянкой.

И взглянув на вещи прямо,
В элегическом мечтаньи
Говорила эта дама
Удивленной обезьяне:

- Почему мы к вам так строги?
Ведь у вас, без всякой лести,
Те же руки, те же ноги
И все прочее на месте!

Все, что требует от мужа
Эротический регламент,
Все у вас есть! Плюс к тому же
Африканский темперамент!

- Ах, мадам, не в том вопрос-то! -
Шимпанзе сказал, вздыхая, -
Это все ужасно просто,
И причина здесь иная!

Чтоб доставить даме счастье,
Мы с большим успехом можем
Потягаться в деле страсти
С вашим мужем, старым дожем!

Я бы мог быть арлекином:
Шимпанзе ведь не священник!
Но что делать?!.. Для любви нам
Не хватает толъко... денег!..



ЭТО БЫЛО В БАРСЕЛОНЕ 19-го МАЯ

Вновь гранатные деревья расцвели, благоухая.
У вдовы сеньора Сузы собралася стая теток,
Черноокую Аниту убеждая выйти замуж.
Тетки все единогласно ей советовали выбрать
Барселонского гидальго Мануэло Эступидос:
- Для вдовы в поре цветущей не найдешь ты лучше мужа.
Он богат, в солидных летах, шестьдесят ему не больше!
На советы добрых теток улыбнулася Анита
И, потупив скромно очи, звонким молвила контральто:
- Ах, мне кажется, что, вместо одного такого мужа,
Трех мужей двадцатилетних я охотнее взяла бы.
При таком ответе странном стая теток в изумленьи
Вдруг отпрянула, закаркав:
- Ты с ума сошла, Анита!
А гранатные деревья улыбнулись, расцветая.
Это было в Барселоне девятнадцатого мая.



ПЕСЕНКА О ХОРОШЕМ ТОНЕ


С донной Софи на борту пакетбота
Плыл лейтенант иностранного флота.
Перед Софи он вертелся, как черт,
И, зазевавшись, свалился за борт.

В тот же момент к лейтенанту шмыгнула,
Зубы оскалив, большая акула.
Но лейтенант не боялся угроз
И над акулою кортик занес.

Глядя на это в смятеньи большом,
Крикнула, вдруг побледневши, Софи:
«Ах, лейтенант! Что вы? Рыбу ножом?!
ФИ!!!»

И прошептавши смущенно: «Pardon»,
Мигом акулой проглочен был он!



ЛЮБОВЬ КРОКОДИЛА


Удивительно мил,-
Жил да был крокодил,
Так аршина в четыре, не боле.
И жила да была,
Тоже очень мила,
Негритянка по имени Молли.
И вот эта Молли, девица,
Решила слегка освежиться,
И, выбрав часок между дел,
На речку купаться отправилась.
Крокодил на нее посмотрел,
Она ему очень понравилась,
- И он ее съел!
А съевши, промолвил: «Эх-ма!
Как милая Молли прекрасна!»
Любовь крокодила весьма
Своеобразна!



НИАМ-НИАМ


С рожденья (кстати ли, некстати ль)
Всю жизнь свою отдав мечтам,
Жил-был коричневый мечтатель
Из племени ниам-ниам.

Простого сердца обладатель,
О мыле тихо по ночам
Мечтал коричневый мечтатель
Из племени ниам-ниам.

И внял его мольбам создатель:
Приплыло мыло к берегам!
И... скушал мыло тот мечтатель
Из племени ниам-ниам.



САНТУЦЦИ


Придя к Сантуцце, юный герцог,
По приказанью дамы сердца,
Был прямо в спальню проведен.
Пусть ваши очи разомкнуться!
Ведь в спальне не было Сантуцци,
И не нарушен был бонтон.

Но через миг у двери спальни
Раздался голос, моментально
Приведший герцога к нулю:
- Ах, милый герцог, я из ванны
Иду в костюме донны Ванны
И отвернуться вас молю!..

Во всем покорный этикету,
Исполнил герцог просьбу эту
И слушал лишь из уголка
Весьма застенчиво и скромно
Как шелестели с дрожью томной
Любовь дразнящие шелка.

И просидев минут пятнадцать,
Боясь от страсти разорваться,
Он, наконец, промолвил так:
- Когда же, о Мадам Сантуцци,
Мне можно будет повернуться?!
И был ответ ему: - Дурак!!!



КОРОЛЕВА БЛЕДНА


Королева бледна,
Королева грустна,
Королева от гнева дрожит.
В стороне - одинок -
Голубой василек -
Бедный паж, пригорюнясь сидит.

Королева бледна,
Королева грустна,
Королевская грудь, как морская волна,
В пене кружев вздымается, гневом бурля.
Королеве сегодня всю ночь напролет
Снился юноша-паж, голубой бернадот
И... костыль короля.



ПАЖ ЛЕАМ


У короля был паж Леам,
Задира хоть куда.
Сто сорок шесть прекрасных дам
Ему сказали: «да!»

И в сыропуст и в мясопуст
Его манили в тон
Сто сорок шесть прелестных уст
В сто сорок шесть сторон.

Не мог ни спать, ни пить, ни есть
Он в силу тех причин.
Ведь было дам сто сорок шесть,
А он-то был один!

Так от зари и до зари
Свершал он свой вояж.
Недаром он, черт побери,
Средневековый паж!

Но как-то раз в ночную тьму,
Темнее всех ночей,
Явились экстренно к нему
Сто сорок шесть мужей!

И, распахнув плащи, все в раз
Сказали: «Вот тебе!
О, паж Леам, прими от нас
Сто сорок шесть бебе!»

«Позвольте, - молвил бедннй паж,
Попятившись назад, -
Я очень тронут! Но куда ж
Мне этот детский- сад?

Вот грудь моя! Рубите в фарш!!!»
Но... шаркнув у дверей,
Ушли, насвистывая марш,
Сто сорок шесть мужей.



СЛУЧАЙ В СЕНТ-ДЖЕМСКОМ СКВЕРЕ


Нет черней физиономий
Ни в Тимбукту, ни в Танжере,
Чем у некоего Томми`
И его подружки Мэри.

Вспыхнув в страсти, вроде спирта,
Этот Томми с этой Мэри
Ночью встретиться для флирта
Порешили в ближнем сквере.

Целый день бродя в истоме,
Оба думали о сквере.
Вот и ночь! Но где же Томми?
Вот и ночь! Но где же Мэри?

Неужели разлюбили,
Хоть клялись любить до гроба?
Нет, их клятвы в полной силе,
И они явились оба.

Отчего же незаметно
Их тогда в притихшем сквере?
Оттого, что одноцветны
С черной ночью Том и Мэри.

Так всю ночь в Сент-Джемском сквере,
Сделав сто четыре круга,
Черный Томми с черной Мэри
Не могли найти друг друга.



САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРИОЛЕТЫ


Скажите мне, что может быть
Прекрасней Невской перспективы,
Когда огней вечерних нить
Начнет размеренно чертить
В тумане красные извивы?!
Скажите мне, что может быть
Прекрасней Невской перспективы?

Скажите мне, что может быть
Прекрасней майской белой ночи,
Когда начнет Былое вить
Седых веков седую нить
И возвратить столетья хочет?!
Скажите мне, что может быть
Прекрасней майской белой ночи?

Скажите мне, что может быть
Прекрасней дамы петербургской,
Когда она захочет свить
Любви изысканную нить
Рукой небрежною и узкой?!
Скажите мне, что может быть
Прекрасней дамы петербургской?



КОГДА ГОЛОДАЕТ ГРАНИТ


Был день и час, когда уныло
Вмешавшись в шумную толпу,
Краюшка хлеба погрозила
Александрийскому столпу!

Как хохотали переулки,
Проспекты, улицы!.. И вдруг
Пред трехкопеечною булкой
Склонился ниц Санкт-Цетербург!

И в звоне утреннего часа
Скрежещет лязг голодных плит!..
И вот от голода затрясся
Елизаветинский гранит!..

Вздохнули старые палаццо...
И, потоптавшись у колонн,
Пошел на Невский продаваться
Весь блеск прадедовских времен!..

И сразу сгорбились фасады...
И, стиснув зубы, над Невой
Восьмиэтажные громады
Стоят с протянутой рукой!..

Ах, Петербург, как странно-просто
Подходят дни твои к концу!..
Подайте Троицкому мосту,
Подайте Зимнему дворцу!..



КОРОБКА СПИЧЕК


Как вздрогнул мозг, как сердце сжалось!
Весь день без слов, вся ночь без сна!..
Сегодня в руки мне попалась
Коробка спичек Лапшина.

Ах, сердце - раб былых привычек,
И перед ним виденьем вдруг
Из маленькой коробки спичек
Встал весь гигантский Петербург:

Исакий, Петр, Нева, Крестовский,
Стозвонно-плещущий Пассаж,
И плавный Каменноостровский,
И баснословный Эрмитаж,

И первой радости зарницы,
И грусти первая слеза,
И чьи-то длинные ресницы,
И чьи-то серые глаза...

Поймете ль вы, чужие страны,
Меня в безумии моем?..
Ведь это Юность из тумана
Мне машет белым рукавом!

Последним шепотом привета
От Петербурга лишь одна
Осталась мне всего лишь эта
Коробка спичек Лапшина!




антология серебрянного века


1888 – 1958




Ломкие хрусталинки

На вешние проталинки

Падают со звонами.

Пятнами зелеными

Кое-где глядится

Травка-луговица

С голубыми тенями,

Дымами весенними...

Солнцем зацелованы,

Но еще закованы

В талые снега, -

Стелются луга.

А вдали за дымами,

Над землей носимыми,

Уж весна цветняная,

Уж весна румяная

Чудится в гудении,

В тихом дуновении

Теплых ветерков.




антология серебрянного века


1888 – 1963



АПРЕЛЬ


Опять, забыв о белых стужах,

Под клики первых журавлей,

Апрель проснулся в светлых лужах,

На лоне тающих полей.


Кудрявый мальчик — смел и розов.

Ему в раскрытую ладонь

Сон, под корою злых морозов,

Влил обжигающий огонь.


И, встав от сна и пламенея,

Он побежал туда, в поля,

Где, вся дымясь и тихо млея,

Так заждалась его земля.



ВЕРБЫ


Распустились вербы мягкие, пушистые,

Маленькие серые зверьки.

Стебли темно-красные, блестящие, чистые

Тянутся к небу беспомощно-тонки.


На деревьях облаком влажным висит

Теплая, мягкая паутина сонная.

Небо над садом бледное, зеленое;

Небо весеннее о чем-то грустит.


В белой церкви звонят. Колокол качают.

Люди проходят усталою толпой.

Кто-то в белой церкви свечи зажигает

Слабой, несмелой, дрожащей рукой...


Плачьте, люди, плачьте! Всё услышат мглистые

Вешние сумерки с далекой высоты,

Всё поймут весенние, маленькие, чистые,

Грустные цветы.




Звенел росою юный стих мой

И музыкой в семнадцать лет.

Неприхотлив и прост поэт,

Воспламененный первой рифмой.


Но лишь хореи золотые

Взнуздали жизнь, — она мертва!

Окаменев, лежат слова,

Всем грузом плоти налитые.


И все бессильнее закреп

Над зыбью духа непослушной.

О, слово, неподвижный склеп,

Тебе ль хранить огонь воздушный!




Сухой и серый лист маслины,

Кружащий по дороге низко,

И пар, висящий над долиной,

Все говорит, что море близко.


У хижин рыбаков темнеют

Черно-просмоленные сетки.

Иду и жду, когда повеет

В лицо соленый ветер крепкий.


И сладок путнику бывает

Привал у вод прохладно-синих,

Где море в голубых пустынях

Полдневный солнца шар качает.




Как высказать себя в любви?

Не доверяй зовущим взглядам.

Знакомым сердце не зови,

С тобою бьющееся рядом.


Среди людей, в мельканье дней,

Спроси себя, кого ты знаешь?

Ах, в мертвый хоровод теней

Живые руки ты вплетаешь!


И кто мне скажет, что ищу

У милых глаз в лазури темной?

Овеяна их тишью дремной,

О чем томительно грущу?


Хочу ли тайной жизни реку

В колодцы светлые замкнуть?

О, если б ведать трудный путь

От человека к человеку!




Какой тебе знак нужен, любовь?

Прошел впереди человек, обернулся,

В лицо заглянул и вдруг согнулся-

Обернулся еще, и вновь, и вновь.


Было красиво его лицо,

И в тоске незнакомой душа запела.

Я быстро зашла в чужое крыльцо,

Идти за ним не могла, не смела.


Но глухо у сердца стучала кровь.

Ах, был его взгляд так смятенно-нежен!

Какой тебе знак нужен, любовь?

Путь твой никем, никем не прослежен.




Стихи предназначены всем.

И в этом соблазны и мука.

У сердца поэта зачем

Свидетели тайного стука?


На исповедь ходим одни.

В церквах покрывают нам платом

Лицо в покаянные дни,

Чтоб брат не прельстился бы братом.


А эта бесстыдная голь

Души, ежедневно распятой!

О, как увлекательна боль,

Когда она рифмами сжата!


И каждый примерить спешит, —

С ним схожа ли боль иль не схожа,

Пока сиротливо дрожит

Души обнаженная кожа.




Начало жизни было — звук.

Спираль во мгле гудела, пела,

Торжественный сужая круг,

Пока ядро не затвердело.


И стала сердцевиной твердь,

Цветущей, грубой плотью звука.

И стала музыка порукой

Того, что мы вернемся в смерть.




антология серебрянного века


1888 – 1972



ОМУТ


Затомили очи
Тяжкой тишины.
Топь земную точит
Белый клык луны.

Ничего не будет –
Тени напоказ.
Кто стонал о чуде,
Не смыкая глаз, –


Только тонет в глуби
Замерцавших вод,
Мрак со звоном рубит,
В искрах изойдет...

Хорошо и страшно
Кончится игра –
Засмеется влажно
Темная сестра...




антология серебрянного века


1888 – 1938



В ТОМЛЕНЬИ ЛУННОМ...


Сквозь гардины узорные заглянул тихий вечер
И зажег светом трепетным ваши русые кудри,
Вы сидели у зеркала и мечтали о встрече,
И лицо ваше бледное было в розовой пудре.

Жемчугами толчеными вы посыпали ногти,
И любуясь браслетами и своими ногтями,
Вы не видя подвинули, опираясь на локте,
Золотые флакончики с голубыми духами.

Вам казалось — олунена голубая аллея,
И виконт дожидается у подножия Феба,
А вдали, сквозь акации, чуть заметно алея
Разгорается медленно изумрудное небо.




антология серебрянного века


1889 –1966




Двадцать первое. Ночь. Понедельник.
Очертанья столицы во мгле.
Сочинил же какой-то бездельник,
Что бывает любовь на земле.
И от лености или со скуки
Все поверили, так и живут:
Ждут свиданий, боятся разлуки
И любовные песни поют.
Но иным открывается тайна,
И почиет на них тишина...
Я на это наткнулась случайно
И с тех пор все как будто больна.



ЛЮБОВЬ


То змейкой, свернувшись клубком,
У самого сердца колдует,
То целые дни голубком
На белом окошке воркует,

То в инее ярком блеснет,
Почудится в дреме левкоя...
Но верно и тайно ведет
От радости и от покоя.

Умеет так сладко рыдать
В молитве тоскующей скрипки,
И страшно ее угадать
В еще незнакомой улыбке.




Был он ревнивым, тревожным и нежным,
Как Божее солнце, меня любил,
А чтобы она не запела о прежнем,
Он белую птицу мою убил.

Промолвил, войдя на закате в светлицу:
«Люби меня, смейся, пиши стихи!»
И я закопала веселую птицу
За круглым колодцем у старой ольхи.

Ему обещала, что плакать не буду,
Но каменным сделалось сердце мое,
И кажется мне, что всегда и повсюду
Услышу я сладостный голос ее.




И мнится - голос человека
Здесь никогда не прозвучит,
Лишь ветер каменного века
В ворота черные стучит.
И мнится мне, что уцелела
Под этим небом я одна, -
За то, что первая хотела
Испить смертельного вина.




О, есть неповторимые слова,
Кто их сказал - истратил слишком много.
Неистощима только синева
Небесная и милосердье Бога.



ЯВЛЕНИЕ ЛУНЫ


А. К.

Из перламутра и агата,
Из задымленного стекла,
Так неожиданно покато
И так торжественно плыла, -
Как будто "Лунная соната"
Нам сразу путь пересекла.



КАВКАЗСКОЕ


Здесь Пушкина изгнанье началось
И Лермонтова кончилось изгнанье.
Здесь горных трав легко благоуханье,
И только раз мне видеть удалось
У озера, в густой тени чинары,
В тот предвечерний и жестокий час –
Сияние неутоленных глаз
Бессмертного любовника Тамары.



КОНЕЦ ДЕМОНА


Словно Врубель наш вдохновенный,
Лунный луч тот профиль чертил.
И поведал ветер блаженный
То, что Лермонтов утаил.




антология серебрянного века


1889 – 1963



ЗОЛОТЫЕ ШАРЫ

Приход докучливой поры...
И на дороги
упали желтые шары
прохожим в ноги.

Так всех надменных гордецов
пригнут тревоги:
они падут в конце концов
прохожим в ноги.




Стихи мои из мяты и полыни,
полны степной прохлады и теплыни.
Полынь горька, а мята горе лечит;
игра в тепло и в холод — в чет и нечет.

Не человек игру ту выбирает —
вселенная сама в нее играет.
Мои стихи — они того же рода,
как времена круговращенья года.




Когда земное склонит лень,
выходит с тенью тени лань,
с ветвей скользит, белея, лунь,
волну сердито взроет линь,

И чей-то стан колеблет стон,
то, может, пан, а может, пень...
Из тины тень, из сини сон,
пока на Дон не ляжет день.

А коса твоя — осени сень,—
ты звездам приходишься родственницей.




Не за силу, не за качество
золотых твоих волос
сердце враз однажды начисто
от других оторвалось.

Я тебя запомнил докрепка,
ту, что много лет назад
без упрека и без окрика
загляделась мне в глаза.

Я люблю тебя, ту самую,—
все нежней и все тесней,—
что, назвавшись мне Оксаною,
шла ветрами по весне.

Ту, что шла со мной и мучилась,
шла и радовалась дням
в те года, как вьюга вьючила
груз снегов на плечи нам.

В том краю, где сизой заметью
песня с губ летит, скользя,
где нельзя любить без памяти
и запеть о том нельзя.

Где весна, схватившись за ворот,
от тоски такой устав,
хочет в землю лечь у явора,
у ракитова куста.

Нет, не сила и не качество
молодых твоих волос,
ты — всему была заказчица,
что в строке отозвалось.



ИВА

У меня на седьмом этаже, на балконе,- зеленая ива.
Если ветер, то тень от ветвей ее ходит стеной;
это очень тревожно и очень вольнолюбиво -
беспокойство природы, живущее рядом со мной!

Ветер гнет ее ветви и клонит их книзу ретиво,
словно хочет вернуть ее к жизни обычной, земной;
но - со мной моя ива, зеленая гибкая ива,
в леденящую стужу и в неутоляемый зной.

Критик мимо пройдет, ухмыльнувшись презрительно-криво:
- Эко диво! Все ивы везде зеленеют весной!-
Да, но не на седьмом же! И это действительно диво,
что, расставшись с лесами, она поселилась со мной!



КОГДА ПРИХОДИТ В МИР...

Когда приходит в мир великий ветер,
против него встает, кто в землю врос,
кто никуда не движется на свете,
чуть пригибаясь под напором гроз.

Неутомимый, яростный, летящий,
валя и разметая бурелом,
он пред стеной глухой дремучей чащи
сникает перетруженным крылом.

И, не смирившись с тишиной постылой,
но и не смогши бушевать при ней,
ослабевает ветер от усилий,
упавши у разросшихся корней.

Но никакому не вместить участью
того, что в дар судьба ему дала:
его великолепное несчастье,
его незавершенные дела.




Мозг извилист, как грецкий орех,
когда снята с него скорлупа;
с тростником пересохнувших рек
схожи кисти рук и стопа...

Мы росли, когда день наш возник,
когда волны взрывали песок;
мы взошли, как орех и тростник,
и гордились, что день наш высок.

Обнажи этот мозг, покажи,
что ты не был безмолвен и хром,
когда в мире сверкали ножи
и свирепствовал пушечный гром.

Докажи, что слова — не вода,
времена — не иссохший песок,
что высокая зрелость плода
в человечий вместилась висок.

Чтобы голос остался твой цел,
пусть он станет отзывчивей всех,
чтобы ветер в костях твоих пел,
как в дыханье — тростник и орех.



РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

Люди! Бедные, бедные люди!
Как вам скучно жить без стихов,
без иллюзий и без прелюдий,
в мире счетных машин и станков!

Без зеленой травы колыханья,
без сверканья тысяч цветов,
без блаженного благоуханья
их открытых младенчески ртов!

О, раскройте глаза свои шире,
нараспашку вниманье и слух,—
это ж самое дивное в мире,
чем вас жизнь одаряет вокруг!

Это — первая ласка рассвета
на росой убеленной траве,—
вечный спор Ромео с Джульеттой
о жаворонке и соловье.



ПЕСНЬ О ГАРСИА ЛОРКЕ


Почему ж ты, Испания, в небо смотрела,

когда Гарсиа Лорку увели для расстрела?

Андалузия знала и Валенсия знала, -

Что ж земля под ногами убийц не стонала?!

Что ж вы руки скрестили и губы вы сжали,

когда песню родную на смерть провожали?!

Увели не к стене его, не на площадь, -

увели, обманув, к апельсиновой роще.

Шел он гордо, срывая в пути апельсины

и бросая с размаху в пруды и трясины;

те плоды под луною в воде золотели

и на дно не спускались, и тонуть не хотели.

Будто с неба срывал и кидал он планеты, -

так всегда перед смертью поступают поэты.

Но пруды высыхали, и плоды увядали,

и следы от походки его пропадали.


А жандармы сидели, лимонад попивая

и слова его песен про себя напевая.




антология серебрянного века


1889 – 1957



Я СЕГОДНЯ СМЕЮСЬ НАД СОБОЙ


Я сегодня смеюсь над собой:
Мне так хочется счастья и ласки,
Мне так хочется глупенькой сказки,
Детской сказки наивной, смешной.

Я устал от белил и румян,
И от вечной трагической маски,
Я хочу хоть немножечко ласки,
Чтоб забыть этот дикий обман.

Я сегодня смеюсь над собой:
Мне так хочется счастья и ласки,
Мне так хочется глупенькой сказки,
Детской сказки про сон золотой...



МИНУТОЧКА


Ах, солнечным, солнечным маем
На пляже встречаясь тайком,
С Люлю мы, как дети играем,
Мы солнцем пьяны, как вином...

У моря за старенькой будкой,
Люлю с обезьянкой шалит,
Меня называет «Минуткой»
И мне постоянно твердит:

«Ну погоди, ну погоди, Минуточка,
Ну погоди, мой мальчик-пай,
Ведь любовь наша только шуточка,
Это выдумал глупый май.
Ведь любовь наша только шуточка,
Это выдумал глупый май».

Мы в августе горе скрываем,
И, в парке прощаясь тайком,
С Люлю, точно дети, рыдаем
Холодным и пасмурным днем.

Я плачу, как глупый ребенок,
И, голосом милым звеня,
Ласкаясь ко мне, как котенок,
Люлю утешает меня:

«Ну погоди, ну не плачь, Минуточка,
Да ну не плачь, мой мальчик-пай,
Твои слезы ведь тоже шуточка,
Это выдумал глупый май.
Твои слезы ведь тоже шуточка,
Это выдумал глупый май».



СЕРОГЛАЗОЧКА


Я люблю Вас, моя сероглазочка,
Золотая ошибка моя!
Вы — вечерняя жуткая сказочка,
Вы — цветок из картины Гойя.

Я люблю Ваши пальцы старинные
Католических строгих мадонн,
Ваши волосы сказочно длинные
И надменно-ленивый поклон.

Я люблю Ваши руки усталые,
Как у только что снятых с креста,
Ваши детские губы коралловые
И углы оскорбленного рта.

Я люблю этот блеск интонации,
Этот голос — звенящий хрусталь,
И головку цветущей акации,
И в словах голубую вуаль.

Так естественно, просто и ласково
Вы, какую-то месть затая,
Мою душу опутали сказкою,
Сумасшедшею сказкой Гойя...

Под напев Ваших слов летаргических
Умереть так легко и тепло.
В этой сказке смешной и трагической
И конец, и начало светло...



JAMAIS


Владимиру Васильевичу Максимову


Я помню эту ночь. Вы плакали, малютка.
Из Ваших синих, подведенных глаз
В бокал вина скатился вдруг алмаз…
И много, много раз
Я вспоминал давным-давно, давным-давно
Ушедшую минутку.

На креслах в комнате белеют Ваши блузки;
Вот Вы ушли и день так пуст и сер.
Грустит в углу Ваш попугай Флобер,
Он говорит «жамэ».
Он все твердит: «жамэ», «жамэ», «жамэ».
И плачет по-французски.



ВСЕ, ЧТО ОСТАЛОСЬ


Это все, что от Вас осталось.
Ни обид, ни смешных угроз.
Только сердце немного сжалось,
Только в сердце немного слез.

Все окончилось так нормально,
Так цинично жесток конец,
Вы сказали, что нынче в спальню
Не приносят с собой сердец.

Вот в субботу куплю собак,
Буду петь по ночам псалом,
Закажу себе туфли и фрак,
Ничего, как-нибудь проживем!

Мне бы только забыть немножко,
Мне бы только на год уснуть,
Может быть, и в мое окошко
Глянет солнце когда-нибудь.

Пусть уходит, подай ей, Боже,
А не то я тебе подам
Мою душу, распятую тоже
На Голгофе помойных ям.



КОКАИНЕТКА


Что Вы плачете здесь, одинокая глупая деточка,
Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?
Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка,
Облысевшая, мокрая вся и смешная, как Вы...

Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная
И я знаю, что, крикнув, Вы можете спрыгнуть с ума.
И когда Вы умрете на этой скамейке, кошмарная,
Ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма...

Так не плачьте ж, не стоит, моя одинокая деточка,
Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы.
Лучше шейку свою затяните потуже горжеточкой
И ступайте туда, где никто Вас не спросит, кто Вы.



ПЕЙ, МОЯ ДЕВОЧКА


Пей, моя девочка, пей, моя милая,
Это плохое вино.
Оба мы нищие, оба унылые,
Счастия нам не дано.

Нас обманули, нас ложью опутали,
Нас заставляли любить...
Хитро и тонко, так тонко запутали,
Даже не дали забыть!

Выпили нас, как бокалы хрустальные
С светлым душистым вином.
Вот отчего мои песни печальные,
Вот отчего мы вдвоем.

Наши сердца, как перчатки, изношены.
Нам нужно много молчать!
Чьей-то жестокой рукою мы брошены
В эту большую кровать.



МАЛЕНЬКИЙ КРЕОЛЬЧИК


Вере Холодной


Ах, где же Вы, мой маленький креольчик,
Мой смуглый принц с Антильских островов,
Мой маленький китайский колокольчик,
Капризный, как дитя, как песенка без слов?

Такой беспомощный, как дикий одуванчик,
Такой изысканный, изящный и простой,
Как пуст без Вас мой старый балаганчик,
Как бледен Ваш Пьеро, как плачет он порой!

Куда же Вы ушли, мой маленький креольчик,
Мой смуглый принц с Антильских островов,
Мой маленький китайский колокольчик,
Капризный как дитя, как песенка без слов?..



ЛИЛОВЫЙ НЕГР


Вере Холодной


Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы?
Куда ушел Ваш китайчонок Ли?..
Вы, кажется, потом любили португальца,
А может быть, с малайцем Вы ушли.

В последний раз я видел Вас так близко.
В пролеты улиц Вас умчал авто.
Мне снилось, что теперь в притонах Сан-Франциско
Лиловый негр Вам подает манто.




антология серебрянного века


1889 – 1971



ДЕНЬСКОЕ МЕТАНИЕ


Б. Л. Пастернаку


На столе колокольчики и жасмины,

Тютчев и химера с Notre Dame.

Да, но в душе годины, как льдины,

И льдины, как разломанный храм.


Ты войдешь в комнату. — Да, все то же:

Море потолка и ящерица-день;

Жизни пустынное ложе

Трепет и тень.


Принимай же холодную ласку эту —

Васильков и жасмина;

Тебе, поэту,

Одна, все одна горюет година.




Как будто человек зарезанный

На этой площади лежит!

А дрожь рук говорит, что нечего

Теперешнее ожидать.


Смех легче был бы не кончен,

Когда бы не тени цветков,

Зарезанный убежит с площади,

Голый бежа вперед.


Противоположная улица

Повлечет следующий труп;

Так разорваны горла накрепко

На площади в шесть часов.



КИНЕМАТОГРАФ


Ужель уберечься

Слева — река, взрыва — справа?

Горой бульварного песка

Трамвай равнодушно бегущий снизу.

Когда блестка ее,

Кущей порывает выси,

Мчится.

О, отрясывайся, —

Небо, сводящее дорогой,

Суд походи мелкой

Молочнистый.

И вот (не может быть! ужели!

Что вы, что вы! помилуйте! —):

Скорченными ногами

Пробегает изречений

Вялый поток,

Как сон изрешетений...

Но тут лучше мне остановиться?

Не думайте, все же,

Ошибочно приписывая...

— Плисовые огни, снятся рожи —

Как этот каждый удар

Есть совершенно — трепет

Телефонных болтовней,

Перси головней расстрелив...

— И бросивши карандаш оземь,

Забыв про озимь и про все,

Презрительно забыл про что.



НЕУВЕРЕНИЕ


Простота необыкновенности,

Степь — просто.

Как сила жалости,

Как утес морей.


И бьющееся вперед

Кто приневолит,

Когда из боли щедрот

Неба лед расколет.


Кинься, кинься под черный день

Под валы его перепонок.

В глазах: день и тень,

А в черни их незнакомый ребенок.




Навек мне упиться этой болью,

Чужим отраженьем сна;

Душа, ты ведешь к тому полю,

На котором царствует нескольких душ глубина.

Дай и мне, цветку полевому,

Добрести и жизнь вознести,

В ароматы, что снились грому,

В путь, где встретились мы —

Несколько душ.

Непонятней — все будут речи мои;

Пятна солнечных рек

Пестрят очи и уста мои.

Мне идти на то поле,

Где несколько душ.




антология серебрянного века


1889 – 1954



ВСЕ СПЕШИ ПОЛЮБИТЬ


Все спеши полюбить, ибо все проходяще и тленно.

Всех спеши полюбить, ибо люди проходят, как сон.

Кто вблизи от тебя, тот не будет с тобой неизменно.

Все спеши полюбить, ибо все проходяще и тленно.

Ты врага обними. Пусть вражда отлетает мгновенно.

Как обнимешь его, если скажут, что он схоронен?

Все спеши полюбить, ибо все проходяще и тленно.

Всех спеши полюбить, ибо люди проходят, как сон.



ПРУД


Вечер и утро, свод бирюзовый и тучи —

Все отражая, пруд принимает зеркальный.

Все, что обычно, все, что приходит, как случай:

Вечер и утро, свод бирюзовый и тучи,

Суток мельканье — Вечности образ плывучий —

Стебель прибрежный, брызги от звездочки дальней,

Вечер и утро, свод бирюзовый и тучи —

Все отражая, пруд принимает зеркальный.



КУЗНЕЧИКУ


Былинку обогнув, пересекает мох

Жук озабоченный. Листком прикрывшись ловко,

Улитка нежится. А Божия коровка

Вползает бережно на свой чертополох.


Почил зеленый мир. Лишь злаков слышен вздох,

Лишь тихо бабочку качает мухоловка.

Но чья к скитаниям привычная сноровка

Тревожный в дремлющих родит переполох?


Прыгучий страж полей! Серебряной трещоткой

Стрекочешь тварям ты: «Вы жизнию короткой

Прельщайтесь, полюбив мгновенную красу.


Спешите! Рок не ждет! Мой зорок род от века!

След Человечихи я зрел и Человека

Я видел над собой смертельную косу».




Из стихов мы не выстроим дома,

Не добудет жилища сонет,

Нам обычное незнакомо,

И дохода спокойного нет.


Истрепавши подошвы, в руки

Взявши палки, мы ищем вновь

Все дороги и все разлуки,

Все созвездья и всю любовь.


И читателям нужной прозы

Мы должны быть ненужней снов,

Глуше ветра, напрасней розы,

Бесполезнее облаков.




антология серебрянного века


1889 – 1940




Я доволен судьбою земною

И квартирой в четыре угла:

Я живу в ней и вместе со мною

Два веселых, счастливых щегла.


За окном неуемная вьюга

И метелица хлещет хлыстом,

И ни брата со мною, ни друга

В обиходе домашнем простом.


Стерегут меня злючие беды

Без конца, без начала, числа...

И целительна эта беседа

Двух друзей моего ремесла.


Сяду я — они сядут на спину,

И пойдет разговор-пересвист,

Под который иду я в пустыню —

В снеговой неисписанный лист.




Вареньке


Со мною ты рядом

С доверчивым взглядом,

С любовью дочернею,—

Как солнце вечернее

Над глохнущим садом!




антология серебрянного века


1889 – 1947



БЕЛАЯ НОЧЬ


Самые близкие зданья
Стали туманно-дальними,
Самые четкие башни
Стали облачно-хрупкими.
И самым черным камням
Великая милость дарована —
Быть просветленно-синими,
Легко сливаться с небом.

Там, на том берегу,
Дома, соборы, завод,
Или ряд фиалковых гор?
Правда? — лиловые горы
С налетом малиново-сизым,
С вершинами странно-щербатыми,
Неведомый край стерегут.

Нева, расширенная мглою,
Стала огромным морем.
Великое невское море
Вне граней и вне государств,
Малиново-сизое море,
Дымное, бледное, сонное,
Возникшее чудом недолгим
В белую ночь.

Воздушные тонкие башенки
Чудного восточного храма,
И узкие башни-мечети
И звездные купола.
Таинственный северный замок
И старая серая крепость
И шпиль, улетающий в небо
Розоватой тонкой стрелой.

У серых приречных ступеней,
Вечно, вечно сырых,
Нежнее суровые сфинксы
Из дальней, безводной пустыни.
Им, старым, уже не грустно
Стоять на чужой земле,
Их, старых, баюкает бережно
Радужно-сизый туман.



НЕМНОГО ЖАЛОСТИ

Жалят меня жала мельче иголки,
Оставляют ранки на долгий срок.
Меня волнуют срубленные елки
И заблудившийся щенок.

Утром я плакала над нищенкой печальной,
И была колюча каждая слеза!
Разве так уж страшно быть сентиментальной,
Если жалость давит глаза?



ПРОЩАЙТЕ, ПРИНЦ


Мечтать о принце! Боже, Боже,
Это бессилье, это позор!
Нет, я не Золушка — это ложь,
Меня зовут — Конквистадор!
Держаться за руку чужую,
Всю жизнь ждать — какая грусть!
Сама до радости доберусь,
Сама счастье завоюю!
Пусть будет долог путь мой тяжкий,
Я — рыцарь, я на все готов.
Ярко горят на солнце пряжки
Моих победных башмаков.




антология серебрянного века


1889 – 1943




М.А.Кузьмину


В моей полутемной комнате
В углу потемневший Спас,
Такой же суровый, что — помните? —
Пленил когда-то и вас.

Шкафы наполнены книгами
(Два шкафа, но будет пять):
Их мудростью, точно веригами,
Люблю себя облекать.

Пред Спасом лампада красная.
Я рад, влача на плечах
Вериги, что дума согласная
С моей у Спаса в очах.




В.А.Комаровскому


Яблоки шлю я тебе на простом нерасписанном блюде.
Дар небогатый прими. После оценишь его.

Разные рядом легли, отражаясь в белой поливе,
И многоцветна игра. Ты погляди и приметь.

Первое нежно сквозит, политое желтеющим соком,
Будто бы липовый мед сердце его напитал.

Белый другого бочок заалелся от щедрого солнца,
Ровно девичье лицо нежным румянцем горит.

Третье же яблоко все в розоватых разорванных жилках;
Тут же и белый налив яблонь любимых моих.

А напоследок кладу два антоновских, крепких, зеленых,
Кислы? Ну что же — не ешь. Лучше письмо дочитай.

Краски и кисти возьми. На окошко поставив посылку,
Прочь занавеску откинь, солнцу окно отвори.

Чистой бумаге поверь многоцветную тайну природы.
Строго, спокойно смотри. Солнце поможет тебе.




Красный песок на дорожках.
Дряхлый сатир на глыбе замшелой.
Нежной рукой сплетенный, белый
Венок повис на козлиных рожках.

Старая башня в куртинах.
С нее кругозор широк, безмерен,
И грустящий сатир затерян
В твоих, Россия, тихих равнинах.

Клонит он чуткое ухо:
Не несет ли ветер пляски топот, —
Но слышен только листьев шепот,
Да бьется где-то синяя муха.




антология серебрянного века


1890 – 1960



СОН


Мне снилась осень в полусвете стекол,

Друзья и ты в их шутовской гурьбе,

И, как с небес добывший крови сокол,

Спускалось сердце на руку к тебе.


Но время шло, и старилось, и глохло,

И, поволокой рамы серебря,

Заря из сада обдавала стекла

Кровавыми слезами сентября.


Но время шло и старилось. И рыхлый,

Как лед, трещал и таял кресел шелк.

Вдруг, громкая, запнулась ты и стихла,

И сон, как отзвук колокола, смолк.


Я пробудился. Был, как осень, темен

Рассвет, и ветер, удаляясь, нес,

Как за возом бегущий дождь соломин,

Гряду бегущих по небу берез.




Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит.


Достать пролетку. За шесть гривен,

Чрез благовест, чрез клик колес,

Перенестись туда, где ливень

Еще шумней чернил и слез.


Где, как обугленные груши,

С деревьев тысячи грачей

Сорвутся в лужи и обрушат

Сухую грусть на дно очей.


Под ней проталины чернеют,

И ветер криками изрыт,

И чем случайней, тем вернее

Слагаются стихи навзрыд.



ЗИМНЯЯ НОЧЬ


Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.


Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме.


Метель лепила на стекле

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.


На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья.


И падали два башмачка

Со стуком на пол.

И воск слезами с ночника

На платье капал.


И все терялось в снежной мгле

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.


На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно.


Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе,

Свеча горела.



СОСНЫ


В траве, меж диких бальзаминов,

Ромашек и лесных купав,

Лежим мы, руки запрокинув

И к небу головы задрав.


Трава на просеке сосновой

Непроходима и густа.

Мы переглянемся и снова

Меняем позы и места.


И вот, бессмертные на время,

Мы к лику сосен причтены

И от болезней, эпидемий

И смерти освобождены.


С намеренным однообразьем,

Как мазь, густая синева

Ложится зайчиками наземь

И пачкает нам рукава.


Мы делим отдых краснолесья,

Под копошенье мураша

Сосновою снотворной смесью

Лимона с ладаном дыша.


И так неистовы на синем

Разбеги огненных стволов,

И мы так долго рук не вынем

Из-под заломленных голов,


И столько широты во взоре,

И так покорны все извне,

Что где-то за стволами море

Мерещится все время мне.


Там волны выше этих веток

И, сваливаясь с валуна,

Обрушивают град креветок

Со взбаламученного дна.


А вечерами за буксиром

На пробках тянется заря

И отливает рыбьим жиром

И мглистой дымкой янтаря.


Смеркается, и постепенно

Луна хоронит все следы

Под белой магией пены

И черной магией воды.


А волны все шумней и выше,

И публика на поплавке

Толпится у столба с афишей,

Неразличимой вдалеке.



ПИРЫ


Пью горечь тубероз, небес осенних горечь

И в них твоих измен горящую струю.

Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ,

Рыдающей строфы сырую горечь пью.


Исчадья мастерских, мы трезвости не терпим.

Надежному куску объявлена вражда.

Тревожный ветр ночей - тех здравиц виночерпьем,

Которым, может быть, не сбыться никогда.


Наследственность и смерть - застольцы наших трапез.

И тихой зарей,- верхи дерев горят -

В сухарнице, как мышь, копается анапест,

И Золушка, спеша, меняет свой наряд.


Полы подметены, на скатерти - ни крошки,

Как детский поцелуй, спокойно дышит стих,

И Золушка бежит - во дни удач на дрожках,

А сдан последний грош,- и на своих двоих.




Никого не будет в доме,

Кроме сумерек. Один

Зимний день в сквозном проеме

Незадернутых гардин.


Только белых мокрых комьев

Быстрый промельк моховой,

Только крыши, снег, и, кроме

Крыш и снега, никого.


И опять зачертит иней,

И опять завертит мной

Прошлогоднее унынье

И дела зимы иной.


И опять кольнут доныне

Неотпущенной виной,

И окно по крестовине

Сдавит голод дровяной.


Но нежданно по портьере

Пробежит сомненья дрожь,-

Тишину шагами меря.

Ты, как будущность, войдешь.


Ты появишься из двери

В чем-то белом, без причуд,

В чем-то, впрямь из тех материй,

Из которых хлопья шьют.



РАЗЛУКА


С порога смотрит человек,

Не узнавая дома.

Ее отъезд был как побег.

Везде следы разгрома.


Повсюду в комнатах хаос.

Он меры разоренья

Не замечает из-за слез

И приступа мигрени.


В ушах с утра какой-то шум.

Он в памяти иль грезит?

И почему ему на ум

Все мысль о море лезет?


Когда сквозь иней на окне

Не видно света божья,

Безвыходность тоски вдвойне

С пустыней моря схожа.


Она была так дорога

Ему чертой любою,

Как моря близки берега

Всей линией прибоя.


Как затопляет камыши

Волненье после шторма,

Ушли на дно его души

Ее черты и формы.


В года мытарств, во времена

Немыслимого быта

Она волной судьбы со дна

Была к нему прибита.


Среди препятствий без числа,

Опасности минуя,

Волна несла ее, несла

И пригнала вплотную.


И вот теперь ее отъезд,

Насильственный, быть может!

Разлука их обоих съест,

Тоска с костями сгложет.


И человек глядит кругом:

Она в момент ухода

Все выворотила вверх дном

Из ящиков комода.


Он бродит и до темноты

Укладывает в ящик

Раскиданные лоскуты

И выкройки образчик.


И, наколовшись об шитье

С невынутой иголкой,

Внезапно видит всю ее

И плачет втихомолку.



ВЕСНА


Весна, я с улицы, где тополь удивлен,

Где даль пугается, где дом упасть боится,

Где воздух синь, как узелок с бельем

У выписавшегося из больницы.


Где вечер пуст, как прерванный рассказ,

Оставленный звездой без продолженья

К недоуменью тысяч шумных глаз,

Бездонных и лишенных выраженья.



ЕДИНСТВЕННЫЕ ДНИ


На протяженье многих зим

Я помню дни солнцеворота,

И каждый был неповторим

И повторялся вновь без счета.


И целая их череда

Составилась мало-помалу -

Тех дней единственных, когда

Нам кажется, что время стало.


Я помню их наперечет:

Зима подходит к середине,

Дороги мокнут, с крыш течет

И солнце греется на льдине.


И любящие, как во сне,

Друг к другу тянутся поспешней,

И на деревьях в вышине

Потеют от тепла скворешни.


И полусонным стрелкам лень

Ворочаться на циферблате,

И дольше века длится день,

И не кончается объятье.




Давай ронять слова,

Как сад - янтарь и цедру,

Рассеянно и щедро,

Едва, едва, едва.


Не надо толковать,

Зачем так церемонно

Мареной и лимоном

Обрызнута листва.


Кто иглы заслезил

И хлынул через жерди

На ноты, к этажерке

Сквозь шлюзы жалюзи.


Кто коврик за дверьми

Рябиной иссурьмил,

Рядном сквозных, красивых

Трепещущих курсивов.


Ты спросишь, кто велит,

Чтоб август был велик,

Кому ничто не мелко,

Кто погружен в отделку


Кленового листа

И с дней Экклезиаста

Не покидал поста

За теской алебастра?


Ты спросишь, кто велит,

Чтоб губы астр и далий

Сентябрьские страдали?

Чтоб мелкий лист ракит

С седых кариатид

Слетал на сырость плит

Осенних госпиталей?


Ты спросишь, кто велит?

- Всесильный бог деталей,

Всесильный бог любви,

Ягайлов и Ядвиг.


Не знаю, решена ль

Загадка зги загробной,

Но жизнь, как тишина

Осенняя,- подробна.




Любить иных - тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен.


Весною слышен шорох снов

И шелест новостей и истин.

Ты из семьи таких основ.

Твой смысл, как воздух, бескорыстен.


Легко проснуться и прозреть,

Словесный сор из сердца вытрясть

И жить, не засоряясь впредь,

Все это - не большая хитрость.




Во всем мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.


До сущности протекших дней,

До их причины,

До оснований, до корней,

До сердцевины.


Всё время схватывая нить

Судеб, событий,

Жить, думать, чувствовать, любить,

Свершать открытья.


О, если бы я только мог

Хотя отчасти,

Я написал бы восемь строк

О свойствах страсти.


О беззаконьях, о грехах,

Бегах, погонях,

Нечаянностях впопыхах,

Локтях, ладонях.


Я вывел бы ее закон,

Ее начало,

И повторял ее имен

Инициалы.


Я б разбивал стихи, как сад.

Всей дрожью жилок

Цвели бы липы в них подряд,

Гуськом, в затылок.


В стихи б я внес дыханье роз,

Дыханье мяты,

Луга, осоку, сенокос,

Грозы раскаты.


Так некогда Шопен вложил

Живое чудо

Фольварков, парков, рощ, могил

В свои этюды.


Достигнутого торжества

Игра и мука -

Натянутая тетива

Тугого лука.




Быть знаменитым некрасиво.

Не это подымает ввысь.

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись.


Цель творчества - самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех.


Но надо жить без самозванства,

Так жить, чтобы в конце концов

Привлечь к себе любовь пространства,

Услышать будущего зов.


И надо оставлять пробелы

В судьбе, а не среди бумаг,

Места и главы жизни целой

Отчеркивая на полях.


И окунаться в неизвестность,

И прятать в ней свои шаги,

Как прячется в тумане местность,

Когда в ней не видать ни зги.


Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженья от победы

Ты сам не должен отличать.


И должен ни единой долькой

Не отступаться от лица,

Но быть живым, живым и только,

Живым и только до конца.



ЗИМНЯЯ НОЧЬ


Не поправить дня усильями светилен.

Не поднять теням крещенских покрывал.

На земле зима, и дым огней бессилен

Распрямить дома, полегшие вповал.


Булки фонарей и пышки крыш, и черным

По белу в снегу - косяк особняка:

Это - барский дом, и я в нем гувернером.

Я один, я спать услал ученика.


Никого не ждут. Но - наглухо портьеру.

Тротуар в буграх, крыльцо заметено.

Память, не ершись! Срастись со мной! Уверуй

И уверь меня, что я с тобой - одно.


Снова ты о ней? Но я не тем взволнован.

Кто открыл ей сроки, кто навел на след?

Тот удар - исток всего. До остального,

Милостью ее, теперь мне дела нет.


Тротуар в буграх. Меж снеговых развилин

Вмерзшие бутылки голых, черных льдин.

Булки фонарей, и на трубе, как филин,

Потонувший в перьях нелюдимый дым.




Сестра моя - жизнь и сегодня в разливе

Расшиблась весенним дождем обо всех,

Но люди в брелоках высоко брюзгливы

И вежливо жалят, как змеи в овсе.


У старших на это свои есть резоны.

Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,

Что в грозу лиловы глаза и газоны

И пахнет сырой резедой горизонт.


Что в мае, когда поездов расписанье

Камышинской веткой читаешь в купе,

Оно грандиозней святого писанья

И черных от пыли и бурь канапе.


Что только нарвется, разлаявшись, тормоз

На мирных сельчан в захолустном вине,

С матрацев глядят, не моя ли платформа,

И солнце, садясь, соболезнует мне.


И в третий плеснув, уплывает звоночек

Сплошным извиненьем: жалею, не здесь.

Под шторку несет обгорающей ночью

И рушится степь со ступенек к звезде.


Мигая, моргая, но спят где-то сладко,

И фата-морганой любимая спит

Тем часом, как сердце, плеща по площадкам,

Вагонными дверцами сыплет в степи.




Любимая,— жуть! Когда любит поэт,

Влюбляется бог неприкаянный.

И хаос опять выползает на свет,

Как во времена ископаемых.


Глаза ему тонны туманов слезят.

Он застлан. Он кажется мамонтом.

Он вышел из моды. Он знает — нельзя:

Прошли времена и — безграмотно.


Он видит, как свадьбы справляют вокруг.

Как спаивают, просыпаются.

Как общелягушечью эту икру

Зовут, обрядив ее,— паюсной.


Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто,

Умеют обнять табакеркою.

И мстят ему, может быть, только за то,

Что там, где кривят и коверкают,


Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт

И трутнями трутся и ползают,

Он вашу сестру, как вакханку с амфор,

Подымет с земли и использует.


И таянье Андов вольет в поцелуй,

И утро в степи, под владычеством

Пылящихся звезд, когда ночь по селу

Белеющим блеяньем тычется.


И всем, чем дышалось оврагам века,

Всей тьмой ботанической ризницы

Пахнёт по тифозной тоске тюфяка,

И хаосом зарослей брызнется.




О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью - убивают,

Нахлынут горлом и убьют!


От шуток с этой подоплекой

Я б отказался наотрез.

Начало было так далеко,

Так робок первый интерес.


Но старость - это Рим, который

Взамен турусов и колес

Не читки требует с актера,

А полной гибели всерьез.


Когда строку диктует чувство,

Оно на сцену шлет раба,

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба.




антология серебрянного века


1890 – 1920




Я осужден последним отпаденьем,
Чреватостью несбыточных часов,
И жизнь искомканных дней бденьем
Не заглушит безумный, дикий зов.

На день, кидаю детские отравы,
Смущенья полуночных снов, -
Под солнца смех серебрянные травы
Не вызовут нескромных слов. -

Но как луны и солнца свет прощальный
Сдвоятся голубым огнем,
И как взнесется свод зеркальный
И отражения свеч в нем, -
Я, как участник Дионисий,
Помчусь по пахоте полей,
Слежу повсюду запах лисий
И он мне женского милей,
И как испуганные птицы
За мною ринутся часы:
Забыт и стонный шум столицы
Забыт и смертный шум косы.




Я вновь живу как накануне чуда.
Дней скорлупой пусть жизнь мне строит козни;
Печалей, радостей бессмысленная груда
- Мне только плен коварнопоздний

Но чую разорвется пленка,
И как птенец вторично в мир приду,
И он заговорит причудливо и звонко,
Как Пан в вакхическом бреду.




В твоих руках мой день спадает
Минута за минутой.
Ногою необутой
Полдневный луч меня ласкает.

Прищурившись от ярких светов
И ухватясь за тучу,
Я чей-то призрак мучу,
Сред опостылевших предметов.




Смыкаются незримые колени
Перед моленьями моими.
Я, тёмный, безразличный пленник,
шепчу богов умерших имя.

Я не приму твой трепет ночи.
Хвала согбенная безсильно.
Меня заря, быть может, прочет
Работником дневною пылью.




Пока не запаханы все долины,

Пока все тучи не проткнуты шпилями,

Я маленькими бурями и штилями

Ищу сбежавшую природу, -

И в сетке из волос,

И в парусе лица

Я тонкий день вознес

До древнего крыльца.




Зеленой губкой

Деревья над рекой,

Еврейской рубкой

Смущен Днепра покой.

Шуршат колеса,

Рвет ветер волос,

В зубах матроса

Дитя боролось.



НОЧНАЯ СМЕРТЬ


Из равнодушного досуга

Прохваченный студеным вихрем

Площадку скользкую вагона

Ногою судорожною мину,

И ветви встречные деревьев,

Взнеся оснеженные лица,

Низвергнутся в поляны гнева,

Как крылья пораженной птицы.




антология серебрянного века


1890 – 1972




Поцелуй же напоследок 
Руки и уста.
Ты уедешь, я уеду -
В разные места.

И меж нами (тем синее,
Чем далече ты)
Расползутся, точно змеи,
Горные хребты.

И за русскою границей
Обрывая бег,
Разметаются косицы
Белокурых рек.

И от северного быта
Устремляясь вниз,
Будешь есть не наше жито,
А чужой маис.

А когда, и сонный чуток,
Ты уснешь впотьмах,
Будет разница в полсуток
На моих часах.

Налетят москиты злые,
Зашумит гроза,
Поцелуешь ты косые
Черные глаза.

Но хотя бы обнял тыщи
Девушек, любя,
Ты второй такой не сыщешь
Пары для себя.

И, плывя в края иные
По морской воде,
Ты второй такой России
Не найдешь нигде.




Лучи полудня тяжко пламенеют.
Вступаю в море, и в морской волне
Мои колена смугло розовеют,
Как яблоки в траве.

Дышу и растворяюсь в водном лоне,
Лежу на дне, как солнечный клубок,
И раковины алые ладоней
Врастают в неподатливый песок.

Дрожа и тая, проплывают челны.
Как сладостно морское бытие!
Как твердые и медленные волны
Качают тело легкое мое!

Так протекает дивный час купанья,
И ставшему холодным, как луна,
Плечу приятны теплые касанья
Нагретого полуднем полотна.




Тяжелознойные лучи легли
На пышные фруктовые сады,
Преобразуя горький сок земли
В сладчайшие плоды.

От солнца ал, серебрян от луны,
Тяжелый персик просится в уста,
И груши упоительно бледны
Под зонтиком листа.

Внимая пенью пчел, глаза закрыв,
Под старым деревом лежи и жди:
С порывом ветра хлынут спелых слив
Лиловые дожди.

Чем глубже лето - тем пышнее сад;
Клонится до земли живой венец.
И царь плодов - кудрявый виноград -
Явился наконец.




У первой мухи головокруженье
От длительного сна:
Она лежала зиму без движенья,-
Теперь весна.

Я говорю:- Сударыня, о небо,
Как вы бледны!
Не дать ли вам варенья, или хлеба,
Или воды?

- Благодарю, мне ничего не надо,-
Она в ответ.-
Я не больна, я просто очень рада,
Что вижу свет.

Как тяжко жить зимой на свете сиром,
Как тяжко видеть сны,
Что мухи белые владеют миром,
А мы побеждены.

Но вы смеетесь надо мной? Не надо.-
А я в ответ!
- Я не смеюсь, я просто очень рада,
Что вижу свет.




Прохладнее бы кровь и плавников бы пара,
И путь мой был бы прям.
Я поплыла б вокруг всего земного шара
По рекам и морям.

Безбровый глаз глубоководной рыбы,
И хвост, и чешуя...
Никто на свете, даже ты бы,
Не угадал, что это я.

В проеденном водой и солью камне
Пережидала б я подводный мрак,
И сквозь волну казалась бы луна мне
Похожей на маяк.

Была бы я и там такой же слабой,
Как здесь от суеты.
Но были бы ко мне добрее крабы,
Нежели ты.

И пусть бы бог хранил, моря волнуя,
Тебя в твоих путях,
И дал бы мне окончить жизнь земную
В твоих сетях.




Уже заметна воздуха прохлада,
И убыль дня, и ночи рост.
Уже настало время винограда
И время падающих звезд.

Глаза не сужены горячим светом,
Раскрыты широко, как при луне.
И кровь ровней, уже не так, как летом,
Переливается во мне.

И, важные, текут неторопливо
Слова и мысли. И душа строга,
Пустынна и просторна, точно нива,
Откуда вывезли стога.




Скупа в последней четверти луна.
Встает неласково, зарей гонима,
Но ни с какой луною не сравнима
Осенней звездной ночи глубина.

Не веет ветер. Не шумит листва.
Молчание стоит, подобно зною.
От Млечного Пути кружится голова,
Как бы от бездны под ногою.

Не слышима никем, проносится звезда,
Пересекая путь земного взгляда.
И страшен звук из темной глуби сада,
Вещающий падение плода.




Такой туман упал вчера,
Так волноваться море стало,
Как будто осени пора
По-настоящему настала.

А нынче свет и тишина,
Листва медлительно желтеет,
И солнце нежно, как луна,
Над садом светит, но не греет.

Так иногда для, бедных, нас
В болезни, видимо опасной,
Вдруг наступает тихий час,
Неподражаемо прекрасный.




Душе, уставшей от страсти,
От солнечных бурь и нег,
Дорого легкое счастье,
Счастье - тишайший снег.

Счастье, которое еле
Бросает звездный свет;
Легкое счастье, тяжеле
Которого нет.




антология серебрянного века


1890 – 1972



(РАННЯЯ ВЕСНА)


В полях дожди, цветет дорога к дому.

Живет ли он по-прежнему один?..

Уйду с утра, нарву лесную дрему,

Поставлю в старый глиняный кувшин.


Кричит удод за теплой мглой и синью...

Удод, удод, весна еще сыра!

И не обсохли елки за полынью,

И горицвет весенний у двора!


Придет ли он опять с дешевой скрипкой

Играть с утра «Любовную тоску»?

Опять ли я молчаньем и улыбкой

Его и долгим взором увлеку?..


В моем шитье цветы позолотели,

Но я усну в надвинутой тени:

Любовь, как сон, и глубже и тяжеле

В душистые, бессолнечные дни.




В тумане дни короче,

И зори не видны.

Оттиснул солнце зодчий

На плоскости стены.


Опять о сне возвратном

Старик расскажет мне,

И в переулке скатном

Цветы в одном окне.


Внизу дороги длинны,

Уходят за реку,

И сладок крик машины

Оставшимся вверху.


О, тихий день разлуки,

Он скорби не принес,

Но нет ритмичней муки —

Сойти под шум колес.


Душа свернется к ночи,

И будет тень на мне...

Как солнце любит зодчий

Распятое в стене.



ОСЕНЬ


О чем-то давнем и знакомом

Я вспомнить с трепетом могу

О красном дереве за домом

И о конце горы в снегу.


И как в обветренной долине

Бродили редкие стада

И море, море мутно-сине

Взметало зыбкие суда.


И я, прозревшая в молчанье,

В пустынном доме на скале

Читала длинное сказанье

Об остывающей земле.


Не о слепом ее стремленьи

Под солнцем вытянуть дугу,

Но о стремительном вращенье

В совсем безвыходном кругу.


И о таком пьянящем свете,

Дающем дереву расти...

И неминуемой комете

В конце безумного пути.



ПЕСНЯ


Солнце, ты близко?

Плечи мои опали!

Стелятся низко

И поют журавли:

Возле порога

Синяя стала вода,

К полю дорога

Смыта и нет следа.

Тонет подснежник,

Ждали так долго весну.

Я на валежник

Руки сложу и усну.

Тихо и сонно

Солнце пошло по воде,

И озаренные

Листья встают на гряде.

Ветры с востока

Косы мои размели.

Очень высоко

Поют журавли.



СЕВЕРНЫЙ ГОРОД


Каналом обведенный, он обнимал ознобом.

И пыль мешалась с дымом, а дым — с тоской гвоздик.

Мне с сердцем утомленным — он был весенним гробом,

И взор к воде и пыли, бесцветный взор поник.


В канале обводящем он плавал опрокинут,

И золотом тяжелым стекали купола.

И шел в нем тот, кто мною спокойно был отринут,

И шел в нем тот, кого напрасно я ждала.


Как ясно помню — где-то, в сквозных воротах можно

Увидеть было стены надводного дворца.

Я часто в это лето скиталась осторожно,

Чтобы не выдать сердца мерцаньями лица.




Тихо лежу в постели,

На кружевах коса.

Пахнет цветами в щели:

Верно, легла роса.


Сомкнуты плотно губы,

Сердце чего-то ждет.

Ночью в окно и в трубы

Море поет... поет...


Утром светло до боли,

К морю песчаный путь.

Сколько в саду магнолий,

Можно от них уснуть.


На побережье знойно,

Скользких найду медуз.

Сердце совсем спокойно,

Или боится уз?




У моря спит забота

И много, много сил.

Недавно умер кто-то,

Кто голос мой любил.


Волна и сон безлюдный,

В песок ушло крыльцо.

Мне вспомнить было трудно

Знакомое лицо.


Далекий призрак горя,

И скорбь, как сон, легка.

А голос мой для моря,

Для моря и песка.




антология серебрянного века


1890 – 1978



ТРИОЛЕТ


Для вас, неги южного неба,
Слагаю я гимны при вьюге…
— «… Там ярко пылали колеса у Феба
Для вас — неги южного неба…»
На севере вы для меня эхо неба,
Как были вы небом на юге…
— «… Там ярко пылали колеса у Феба
Для вас — неги южного неба…»



НА ВОЗЛЕ БАЛ


Слезетеки невеселий заплакучились на Текивой,
Борзо гагали веселям — березячьям охотеи —

Веселочьем сыпало перебродое Грохло
Голоса двоенились на двадцать кричаков —

Засолнко на развигой листяге —
Обхвачена целовами бьется ненасыта, —

И вы понимаете ли в этом что-нибудь:
Слезетеки эта — плакуха — извольте — Крыса…




антология серебрянного века


1891 – 1930




«Так беспомощно грудь холодела.»


Еще болезненно-свежа

Была печаль ночной разлуки,

Еще высокая душа

Дрожала в напряженной муке, —


И чудно всё в словах слилось,

И через годы — помертвелый

И горький голос их понес,

Как ветер боя носит стрелы.




«Мы живем торжественно и трудно»


Живу томительно и трудно,

И устаю, и пью вино.

Но, волей грозной, волей чудной

Люблю — сурово и давно.


И мнится мне, — что, однодумныи,

В подстерегающую тень

Я унесу — июльский день

И память женщины безумной.



ЛЬВИННАЯ СТАРОСТЬ


Н. Гумилеву


Неоскудевшею рукой

И тварь пустынная богата, —

Есть даже львам глухой покой

В пещерах дальнего заката.


Живите с миром! Бог велик,

Ему открыты дни и миги —

Архангел каждый львиный рык

Пером записывает в книге.


Трудам пустынным меры есть,

И если лев исполнил меры —

Приходит Ангел льва увесть

В благословенные пещеры.


И где вспояет водомет

Неопалимые долины, —

Там Ангел тщательный блюдет

Святые львиные седины.




Ничего не просил у Бога:

Знал, что Бог ничего не даст.

Только пристально так и строго

Всё смотрел на красный закат.


За спиной жена говорила:

«Что ты сморишь так? Что стоишь?

Похули ты Господне Имя

И с закатом, с темным, умри».


Не хотел. И был без надежды,

И опять не хотел — не мог.

А холодная ночь одежды

Уронила на мокрый песок.




Она — бледнее, чем вчера, —

Полулежала в пестром кресле,

Пока дрожали веера

Вечерних вздохов легкой песни.


Над тишиной печальных лиц

Зажглась презрительно и тонко

В свинцовом сумраке ресниц

Слеза капризного ребенка.


И в час, когда тоску труда

Переплывает смутный гений,

Душа взмывает иногда

В туманах темных вдохновений.


Пронзительно поет любовь,

Живет в словах, как в складках шали,

В простом узоре скудных снов

На черном кружеве печали.




«Sljeunesse savait,

Si vieillesse рои vait!»


Седенький книжный торговец

Хмурые книги раскрыл,

Мудростью пыльных пословиц

Серое сердце кормил.


Так утешительных мало —

Только одна и мила:

«Если бы молодость знала,

Если бы старость могла!»



НА ВАСИЛЬЕВСКОМ СЛАВНОМ ОСТРОВЕ


Здесь мне миров наобещают,

Здесь каждый сильный мне знаком,—

И небожители вещают

Обыкновенным языком.


Степенный бог проведать друга

Приходит здесь: поклон, привет,—

И подымаются в ответ

Слова, как снеговая вьюга.



МУЗА


Ты поднимаешься опять

На покаянные ступени

Пред сердцем Бога развязать

Тяготы мнимых преступлений.


Твои закрытые глаза

Унесены за край земного,

И на губах горит гроза

Еще не найденного слова.


И долго медлишь так — мертва, —

Но в вещем свете, в светлом дыме

Окоченелые слова

Становятся опять живыми —


И я внимаю, не дыша,

Как в сердце трепет вырастает,

Как в этот белый мир душа

На мягких крыльях улетает.




антология серебрянного века


1890 – 1918




Из моря вечности — бежали,

Как волны, длинные года,

Стирая медленно скрижали

И разрушая города.


В отливе мерном и негромком

Не всё ль с песков волна сотрёт?

Не так ли, жизнь моя, обломком

И ты мелькнешь в водоворот?


Но всё же дом мой я готовлю,

Сады взращаю, стерегу

И пашню тучную, и ловлю,

И козье стадо на лугу.


Как будто силы отдавая —

Через преемственность плода, —

Я жизнь мою переливаю

В иные формы навсегда.




Как нежность ваших слов — острей и глубже зла —

Меня затрагивает больно.

Мы вечер проведем у этого стола,

И этого уже довольно.


К чему иллюзией минутною дразнить

Насторожившуюся душу.

Я не порву меня опутавшую нить

И свой покой я не нарушу.


Часы прилежные размеренного дня

Благоразумию — награда.

Так жизнь течет моя, и так влечет меня

Туда, где выбора не надо.


Так свой сама себе я выбрала удел

Давно, всегда желанный тайно.

И если взгляд мой Вас и Ваше проглядел,

То ведь и это не случайно.




Живи со мной на тихом берегу,

Где я одна добычу стерегу,

Где я ловлю жемчужниц, в час ночной,

Подкинутых капризною волной.


Живи со мной в пещере под горой,

Со мной вдвоем, как нежный брат с сестрой.

Из козьих шкур постель в углу мягка,

В руке твоей уснет моя рука.


Живи со мной под кедрами в тени,

Где я одна с зарей встречаю дни,

Где сладок труд и отдых. И куда

Роняет луч вечерняя звезда.


Свой челн в залив к моим пескам причаль,

Где шелест волн баюкает печаль,

Где роща слив под цветом, как в снегу —

Люби меня на тихом берегу...




антология серебрянного века


1890 – 1965



ЛЮБКА


Пьет глазами зелеными Любка

Жирный, вкусный весенний сок.

Раздувается красная юбка,

Трепыхаясь у голых ног.


В пеклеванных веснушках личико,

Облупился от ветра нос,

И торчит на затылке косичка,

Словно тонкий крысиный хвост.


Станет Любка когда-нибудь бабой,

Будет мужу чинить портки.

А теперь, вот сейчас, коль могла бы -

Поиграла бы в городки.


И в штанишках бы вместо юбчонки,

Да ворчит почему-то мать,

Что нельзя, мол, ей, Любке, девчонке,

В ребятишьи игры играть.


И у Любки поэтому скука,

Но короткая, с ноготок, -

И опять влюблена она в кукол

И в грошовый пестрый платок.


Хороша ее красная юбка

И нигде такой юбки нет, -

Улыбается глупая Любка,

Пьет глазами весенний свет.




антология серебрянного века




Звук осторожный и глухой

Плода, сорвавшегося с древа,

Среди немолчного напева

Глубокой тишины лесной...




Сусальным золотом горят

В лесах рождественские елки;

В кустах игрушечные волки

Глазами страшными глядят.


О, вещая моя печаль,

О, тихая моя свобода

И неживого небосвода

Всегда смеющийся хрусталь!




Где вырывается из плена

Потока шумное стекло,

Клубящаяся стынет пена,

Как лебединое крыло.


О, время, завистью не мучай

Того, кто вовремя застыл.

Нас пеною воздвигнул случай

И кружевом соединил.




Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.


Вся комната напоена

Истомой - сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.


Немного красного вина,

Немного солнечного мая -

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна.




Слух чуткий парус напрягает,

Расширенный пустеет взор,

И тишину переплывает

Полночных птиц незвучный хор.


Я так же беден, как природа,

И так же прост, как небеса,

И призрачна моя свобода,

Как птиц полночных голоса.


Я вижу месяц бездыханный

И небо мертвенней холста;

Твой мир, болезненный и странный,

Я принимаю, пустота!




Из омута злого и вязкого

Я вырос, тростинкой шурша,-

И страстно, и томно, и ласково

Запретною жизнью дыша.


И никну, никем не замеченный,

В холодный и топкий приют,

Приветственным шелестом встреченный

Коротких осенних минут.


Я счастлив жестокой обидою,

И в жизни, похожей на сон,

Я каждому тайно завидую

И в каждого тайно влюблен.




Я вздрагиваю от холода -

Мне хочется онеметь!

А в небе танцует золото -

Приказывает мне петь.


Томись, музыкант встревоженный,

Люби, вспоминай и плачь,

И, с тусклой планеты брошенный,

Подхватывай легкий мяч!


Так вот она - настоящая

С таинственным миром связь!

Какая тоска щемящая,

Какая беда стряслась!


Что, если, вздрогнув неправильно,

Мерцающая всегда,

Своей булавкой заржавленной

Достанет меня звезда?




Образ твой, мучительный и зыбкий,

Я не мог в тумане осязать.

«Господи!»- сказал я по ошибке,

Сам того не думая сказать.


Божье имя, как большая птица,

Вылетело из моей груди!

Впереди густой туман клубится,

И пустая клетка позади...




Нет, не луна, а светлый циферблат

Сияет мне, - и чем я виноват,

Что слабых звезд я осязаю млечность?


И Батюшкова мне противна спесь:

Который час, его спросили здесь,

А он ответил любопытным: вечность!




Уничтожает пламень

Сухую жизнь мою,-

И ныне я не камень,

А дерево пою.


Оно легко и грубо,

Из одного куска

И сердцевина дуба,

И весла рыбака.


Вбивайте крепче сваи,

Стучите, молотки,

О деревянном рае,

Где вещи так легки!




От вторника и до субботы

Одна пустыня пролегла.

О, длительные перелеты!

Семь тысяч верст - одна стрела.


И ласточки, когда летели

В Египет водяным путем,

Четыре дня они висели,

Не зачерпнув воды крылом.




Возьми на радость из моих ладоней

Немного солнца и немного меда,

Как нам велели пчелы Персефоны.


Не отвязать неприкрепленной лодки,

Не услыхать в меха обутой тени,

Не превозмочь в дремучей жизни страха.


Нам остаются только поцелуи,

Мохнатые, как маленькие пчелы,

Что умирают, вылетев из улья.


Они шуршат в прозрачных дебрях ночи,

Их родина - дремучий лес Тайгета,

Их пища - время, медуница, мята.


Возьми ж на радость дикий мой подарок -

Невзрачное сухое ожерелье

Из мертвых пчел, мед превративших в солнце.



ИМПРЕССИОНИЗМ


Художник нам изобразил

Глубокий обморок сирени

И красок звучные ступени

На холст, как струпья, положил.


Он понял масла густоту -

Его запекшееся лето

Лиловым мозгом разогрето,

Расширенное в духоту.


А тень-то, тень все лиловей,

Свисток иль хлыст, как спичка, тухнет,-

Ты скажешь: повара на кухне

Готовят жирных голубей.


Угадывается качель,

Недомалеваны вуали,

И в этом солнечном развале

Уже хозяйничает шмель.




Люблю появление ткани,

Когда после двух или трех,

А то четырех задыханий

Прийдет выпрямительный вздох.


И дугами парусных гонок

Зеленые формы чертя,

Играет пространство спросонок -

Не знавшее люльки дитя.




О бабочка, о мусульманка,

В разрезанном саване вся,--

Жизняночка и умиранка,

Такая большая - сия!


С большими усами кусава

Ушла с головою в бурнус.

О флагом развернутый саван,

Сложи свои крылья - боюсь!




Скажи мне, чертежник пустыни,

Арабских песков геометр,

Ужели безудержность линий

Сильнее, чем дующий ветр?

- Меня не касается трепет

Его иудейских забот -

Он опыт из лепета лепит

И лепет из опыта пьет...




В игольчатых чумных бокалах

Мы пьем наважденье причин,

Касаемся крючьями малых,

Как легкая смерть, величин.

И там, где сцепились бирюльки,

Ребенок молчанье хранит,

Большая вселенная в люльке

У маленькой вечности спит.




Я к губам подношу эту зелень --

Эту клейкую клятву листов --

Эту клятвопреступную землю:

Мать подснежников, кленов, дубков.


Погляди, как я крепну и слепну,

Подчиняясь смиренным корням,

И не слишком ли великолепно

От гремучего парка глазам?


А квакуши, как шарики ртути,

Голосами сцепляются в шар,

И становятся ветками прутья

И молочною выдумкой пар.




Мой тихий сон, мой сон ежеминутный --

Невидимый, завороженный лес,

Где носится какой-то шорох смутный,

Как дивный шелест шелковых завес.


В безумных встречах и туманных спорах,

На перекрестке удивленных глаз

Невидимый и непонятный шорох

Под пеплом вспыхнул и уже погас.


И как туманом одевает лица,

И слово замирает на устах,

И кажется - испуганная птица

Метнулась в вечереющих кустах.




Мне стало страшно жизнь отжить –

И с дерева, как лист, отпрянуть,

И ничего не полюбить,

И безымянным камнем кануть;


И в пустоте, как на кресте,

Живую душу распиная,

Как Моисей на высоте,

Исчезнуть в облаке Синая.


И я слежу - со всем живым

Меня связующие нити,

И бытия узорный дым

На мраморной сличаю плите;


И содроганья теплых птиц

Улавливаю через сети,

И с истлевающих страниц

Притягиваю прах столетий.




Как овцы, жалкою толпой

Бежали старцы Еврипида.

Иду змеиною тропой,

И в сердце темная обида.


Но этот час уж недалек:

Я отряхну мои печали,

Как мальчик вечером песок

Вытряхивает из сандалий.




антология серебрянного века


1891 – 1942



ОТРЫВОК


Женщины, двухсполовинойаршинные куклы,

Хохочущие, бугристотелые,

Мягкогубые, прозрачноглазые, каштановолосые.

Носящие всевозможные распашонки и матовые висюльки - серьги,

Любящие мои альтоголосые проповеди и плохие хозяйки -

О, как волнуют меня такие женщины!

По улицам всюду ходят пары,

У всех есть жены и любовницы,

А у меня нет подходящих ;

Я совсем не какой-нибудь урод,

Когда я полнею, я даже бываю лицом похож

на Байрона...



ИСКРЕННОСТЬ


«Не бойся, приятель, если тебя назовут бездельником,
Не бойся, приятель, если тебя назовут бездельником,
Или еще обыденнее, – нравственным уродом.
Не злободневствуй ни с кем, не рекламируй.
В примирении всегда – правда, но безделье.
А во всех твоих словах пусть звучит только искренность.
Ты сам испытывал и даже то, что для всех, для всех
Чистые ноги лучше обожженных крапивой,
Полированный стол лучше скобленного ножом,
Запах роз приятнее запахов чада
И хрестоматия не годится в настольные книги».




Летними вечерами мы
играем в прятки, в горелки,
в жмурки.
Дети, когда вы играете, вы
не бываете так веселы, -
Вы веселитесь,
прыгаете,
потому что в вас много
мышиного, стрекозиного,
заячьего,
Ваше веселье и ваша дружба недолговременны и
случайны, -
Кто-нибудь из вас упадет,
разобьет себе нос, - и вы
плачете…
…Мы же взрослые
мужчины
и женщины,
Мы все влюблены друг
в друга,
И нам приятно видеть мир
таким,
как он есть в
действительности.




От старости скрипитъ земная ось;
На ней вертелся долгими веками
Тяжелый шар, дымящийся парами,
Водой, огнем пронизанный насквозь.

И мастера у Бога не нашлось,
И он решил, что люди могутъ сами
Ее исправить ражими руками, -
Ведь многое в делах им удалось.

Но человек из своего жилища
Давно устроил для себя кладбища
И к звукам разрушения привык;

И лишь один над пеплом у обрыва
Поднял глаза змеинаго отлива, -
И это был озлобленный калмык.




антология серебрянного века


1891 – 1967


НА ВОКЗАЛЕ


Помнишь ты на вокзале

Грохот, крик, суету,

Затаенной печали

Только вздох на лету?


Было странно средь давки,

Беспокойно дрожа,

Говорить об отправке

Твоего багажа.


Разрыдаться б, как дети...

Но с улыбкой тупой

О каком-то билете

Мы болтали с тобой.


И лишь в миг расставанья

Я увидел, о чем

Мы в минуты свиданья

Тосковали вдвоем.




Когда встают туманы злые

И ветер гасит мой камин,

В бреду мне чудится, Россия,

Безлюдие твоих равнин.

В моей мансарде полутемной,

Под шум парижской мостовой,

Ты кажешься мне столь огромной,

Столь беспримерно неживой,

Таишь такое безразличье,

Такое нехотенье жить,

Что я страшусь твое величье

Своею жалобой смутить.





Модильяни


Ты сидел на низенькой лестнице,

Модильяни.

Крики твои — буревестника,

Улыбки — обезьяньи.

А масляный свет приспущенной лампы,

А жарких волос синева!..

И вдруг я услышал страшного Данта —

Загудели, расплескались темные слова.

Ты бросил книгу,

Ты падал и прыгал,

Ты прыгал по зале,

И летящие свечи тебя пеленали.

О безумец без имени!

Ты кричал: «Я могу! Я могу!»

И четкие черные пинии

Вырастали в горящем мозгу.

Великая тварь —

Ты вышел, заплакал и лег под фонарь.




антология серебрянного века


1891 – 1952




О, сестры милые, с тоской неутолимой,
В вечерних трепетах и в утренних слезах,
С такой мучительной, с такой неукротимой
С несытой жадностью в опушенных глазах,

Ни с кем не вяжут вас невидимые нити,
И дни пустынные истлеют в мертвый прах.
С какою завистью вы, легкие, глядите
На мать усталую, с ребенком на руках.

Стекает быстро жизнь, без встречи, но в разлуке.
О, бедные, ну как помочь вам жить,
И темным вечером в пустые ваши руки
Какое солнце положить?




О, тяготы блаженной искушенье,
соблазн неодолимый зваться «мать»
и новой жизни новое биенье
ежевечерне в теле ощущать.
По улице идти как королева,
гордясь своей двойной судьбой.
И знать, что взыскано твое слепое чрево
и быть ему владыкой и рабой,
и твердо знать, что меч господня гнева
в ночи не встанет над тобой.
И быть как зверь, как дикая волчица,
неутоляемой в своей тоске лесной,
когда придет пора отвоплотиться
и стать опять отдельной и одной.




Не оставляй следов неполноценных
И никаких незавершенных дел -
Ни сына женщине, которой не хотел,
Ни писем мартовских - лукавых и забвенных.

Письмо умрет, но прах его бумажный
Встревожит, может быть, живого не шутя,
Не радостно и незаконно даже
От скудных ласк рожденное дитя.



МУМИЯ

Лежит пустая и простая,
В своем раскрашенном гробу,
И спит над ней немая стая
Стеклянноглазых марабу.

Упали жесткие, как плети,
Нагие кисти черных рук.
Вы прикоснетесь - вам ответит
Сухих костей звенящий стук.

Но тело, мертвенному жалу
Отдав живую теплоту,
Хранить ревниво не устало
Застывших линий чистоту.

Улыбка на лице овальном
Тиха, прозрачна и чиста,
Открыла мудро и печально
Тысячелетние уста.




Тумань мне голову, тумань,
Как сладко это мне и внове.
Плывут над временем и кровью
Твои пустынные дома.

И синегрудая мечеть
Отчалила и уплывает.
И бешеным моим трамваем
За нею мне не долететь.

О волны этих рыжих крыш.
Как подлинно его волненье,
И как же он кудряв и рыж,
Безумный ветер современья.



РОССИЯ


Лай собак из покинутых хижин,
Да вороний немолкнущий крик,
И высоко взнесен и недвижен
Твой иконный неписанный лик.

Ты идешь луговиной степною,
Несносим одичалый твой взгляд,
И под жаркой твоею ступнею
Опаленные травы горят.

С непокрытым челом инокиня
Невозмогших отступных церквей,
Как на смуглых руках твоих стынет
Рудолипкая кровь сыновей.

Потрясая кандальные ковы,
В озаренье вечерних кадил,
Ты влачишь свои вдовьи покровы
Над грядами их тихих могил.

Но Христос Невечерние Славы
Пречестных твоих мук причащен,
И краев твоей ризы кровавой
Поцелуем касается он.

И преслаще сладкого дара
Для ноздрей его неодолим,
Поминальных твоих пожаров
Терпкий запах и горький дым.



О ПЕТЕРБУРГЕ


Знаю я — стоит на прежнем месте —
Призрачный и шумный и пустой
Белой уподобленный невесте
С дымчатой измятою фатой.

Жизнь идет широко, заполняя
Странные коротенькие дни.
Звонко одеваются трамваи
В красные и синие огни.

Кажется похожим на когда-то
Виденный и позабытый сон.
Снег лежит как шелковая вата,
Улицы закутаны в картон.

Тонким обаяниям послушна,
Чувствую в душе твои следы —
Весь ненастоящий и воздушный
Город, выходящий из воды.




Петербуржанке и северянке,
Люб мне ветер с гривой седой,
Тот, что узкое горло Фонтанки
Заливает Невской водой.

Знаю, будут любить мои дети
Невский седобородый вал,
Оттого, что был западный ветер,
Когда ты меня целовал.




антология серебрянного века


1891 – 1913




Пускай разбиты все надежды и желанья,

Пускай любовь моя отвергнута тобой,

И нет в душе ни счастья, ни страданья, —

Я примирен с житейской пустотой.


Я не ропщу теперь... С склоненною главою,

Иду в бездействии я к гробовой доске,

Не мучим страстию, ни дерзкою мечтою,

В каком-то сумрачном спокойном полусне...


Смотрю с спокойствием на жизни я теченье...

Так смотрят зрители комедию глупца,

Сидят без ропота на долгом представленье,

А сами ждут блаженного конца...




Я был в стране, где вечно розы

Цветут, как первою весной,

Где небо Сальватора Розы,

Где месяц дымно-голубой!


И вот теперь никто не знает

Про ласку на моем лице,

О том, что сердце умирает

В разлуке вверенном кольце...


Вот я лечу к волшебным далям,

И пусть она одна мечта, —

Я припадал к ее сандальям,

Я целовал ее уста!


Я целовал «врата Дамаска»,

Врата с щитом, увитым в мех,

И пусть теперь надета маска

На мне, счастливейшем из всех!




Припаду с поцелуями к вестнице

Моей тихой радости вешней, —

Я приду и застыну на лестнице

У далекой, звездной, нездешней...


Я застыну, склонясь над перилами,

Где касалась ее перчатка...

Над словами милыми, милыми

Быть из белого мрамора — сладко...




Вы — милая, нежная Коломбина,

Вся розовая в голубом.

Портрет возле стараго клавесина

Белой девушки с желтым цветком!


Нежно поцеловали, закрыв дверцу

(А на шляпе желтое перо)...

И разве не больно, не больно сердцу

Знать, что я только Пьеро, Пьеро?..




антология серебрянного века


1891 – 1981




Ветер сырой, колючий, грубый,

Темная быль Эмиля Золя.

Безлунная ночь. Теплые губы.

Что это — палуба или земля?


Запах дождя, листвы и кожи,

Холодный наган мешает лежать.

Любовный хмель, о зачем ты ожил,

Как зарезанный Дмитрий из-под ножа?


Носятся, вьются в морях воздушных

Обгоревшие щепки — мои года.

Куда уйти от этих душных

Поцелуев — не бывших никогда.


Ветер сырой, колючий, грубый,

Темная быль Эмиля Золя.

Безлунная ночь. Теплые губы.

Что это — палуба или земля?




Любовь моя — ты солнцем сожжена.

Молчу и жду последнего удара.

Сухие губы. Темная луна.

И фонари проклятого бульвара.


Нет ничего безумней и страшней

Вот этого спокойного молчанья,

Раздавленное тело дней

Лежит в пыли без содроганья.




Не думай, друг, что лучшие плоды

Всегда сладки. Не так проста природа.

Прими же терпкий плод. Узнай, что есть сады,

Где хина иногда бывает лучше меда.


Не только сахарные груши хороши.

Возьми лимон, айву, кусты рябины.

Скажу по правде: горечь для души —

Немеркнущие краски для картины.


Пока есть в мире хоть один калека

И кто-то горько плачет в шалаше,

О, сможем ли назвать мы человеком

Того, кто горечи не чувствует в душе!




Постигну ли чудесное смиренье,

Как складки ветерка в лесной глуши,

Приму ли кровью вечное мученье.

И узких глаз холодное глумленье

Над наготой взволнованной души?


Но, Боже мой, как трудно мне, как тесно.

Дыханьем править, грудью шевелить,

Кривить душой в тюрьме моей телесной,

Ловить губами воздух пресный

И кожу влагою поить.




Я надену колпак дурацкий

И пойду колесить по Руси,

Вдыхая запах кабацкий...

Будет в поле дождь моросить.


Будут ночи сырые, как баржи,

Затерявшиеся на реке.

Так идти бы всё дальше. Даже

Забыть про хлеб в узелке.


Не услышу я хохот звонкий.

Ах! Как сладок шум веток и трав,

Будут выть голодные волки,

Всю добычу свою сожрав.


И корявой и страшной дорогой

Буду дальше идти и идти...

Много радостей сладких, много

Можно в горьком блужданье найти.




Я не забуду этих дней неволи.

Страшнее каторги, юродства и любви.

Чумные раны пересыплю солью,

Пусть будет соль хрустящая в крови.


От острой боли сжавшись, как улитка,

В железных судорогах корчась до утра,

Я распинал себя на каждой нитке

Узорного, шершавого ковра.


Никто не крикнул мне: «Воскресни, Лазарь!»

И Бога ненавидя и любя,

Как прокаженный от своей проказы,

Я убегал от самого себя.


Но бегства нет. Есть только призрак бега,

И я верчусь, как белка в колесе.

И смерть со мной — белей луны и снега, —

Хмельна, тучна, во всей своей красе.




Тяжелыми днями, войной и ненастьем,

Корой ледяной, языками огня,

Когтями тоски и звериною пастью

Судьба не смогла уничтожить меня.


Но: как на войне, маневрируя частью,

Переменив расстановку сил,

Она послала мне призрак счастья,

И этот призрак меня убил.


И вот, не сгоревший в огне палящем,

Не потонувший в воде голубой,

Лежу на земле, как разбитый ящик,

Мечтавший вступить в поединок с судьбой.




Господи! За упоминанье

Имени Твоего

Не осуди мою душу.

Каждый час — (я ведь только странник!)

Слышу горькое торжество

И вижу, как храм Твой рушится.

Каждый час — укол и удар,

Вздрагивает ничтожное сердце.

И вижу будущее: мерзок и стар,

Разменивая на гадости Божий дар,

Буду у чужого костра

Телом, покрытым пупырышками, греться.




антология серебрянного века


1891 – 1913




Весенней радостью дышу устало,
Бессильно отдаюсь тоске весенней...
В прозрачной мгле меня коснулось жало
Навеки промелькнувших сновидений.

Как много их — и как безумно мало!
Встают, плывут задумчивые тени
С улыбкой примиренья запоздалой...
Но не вернуть пройденные ступени!

И дружбы зов, солгавший мне невольно,
И зов любви, несмелой и невластной, —
Все ранит сердце слишком, слишком больно...

И кажется мне жизнь такой напрасной,
Что в этот вечер радостный и ясный,
Мне хочется ей закричать: «Довольно!»




...И Данте просветленные напевы,
И стон стыда — томительный, девичий,
Всех грез, всех дум торжественные севы
Возносятся в непобедимом кличе.

К тебе, Любовь! Сон дорассветной Евы,
Мадонны взор над хаосом обличий,
И нежный лик во мглу ушедшей девы,
Невесты неневестной — Беатриче.

Любовь! Любовь! Над бредом жизни черным
Ты высишься кумиром необорным,
Ты всем поешь священный гимн восторга.

Но свист бича? Но дикий грохот торга?
Но искаженные, разнузданные лица?
О, кто же ты: святая — иль блудница!




антология серебрянного века


1891 – 1945




Не помню я часа Завета,

Не знаю Божественной Торы,

Но дал Ты мне зиму и лето,

И небо, и реки, и горы.

Не научил Ты молиться

По правилам и по законам –

Поет мое сердце, как птица,

Нерукотворным иконам.

Росе, и заре, и дороге,

Камням, человеку и зверю.

Прими, Справедливый и Строгий,

Одно мое слово: я верю.




До свиданья, путники земные...

Будем скорбно вспоминать в могиле,

Как мы много не договорили,

И не дотрудились, и не долюбили...

Как от многого мы отвернулись,

Как мы души холодом пронзили,

Как в сердца мы острие вонзили,

Будем скорбно вспоминать в могиле.

До свиданья, названные братья,

Будем скорбно вспоминать в могиле,

Как мы скупо и несмело жили,

Как при жизни жизнь свою убили.




Неузнанной вернусь еще я к вам,
Так, верю: не услышите вы стука
И не поверите словам.
Но будет час. Когда? еще не знаю,
И я приду, чтоб дать живым ответ,
Чтоб вновь вам указать дорогу к раю,
Сказать, что боли нет.
Не чудо - нет, мой путь не чудотворен,
И только дух пред тайной светлой наг,
Всегда судьбе неведомой покорен
Любовью вечной благ.
И вы придете все: калека, нищий,
И воин, и мудрец, дитя, старик,
Чтобы вкусить добытой мной пищи,
Увидеть светлый лик.




Господь мой, я жизнь принимала,
Любовно и жарко жила.
Любовно я смерть принимаю.
Вот налита чаша до краю.
К ногам Твоим чаша упала.
Я жизнь пред Тобой разлила.




Святая Русь, мой Нищий Ханаан,
С любовной мукой облик твой приемлю.
Обетовал Господь нам эту землю —
И путь в нее — огонь или туман,
Земля земель, страна всех стран.




антология серебрянного века


1891 – 1951



ЛЕЖАЧИЙ ТАНЕЦ

Свой дух подъяв, остервенев,
Я грохнусь среди танца о пол.
Я стройно рёбрами затопал.
И – сконцентрированный гнев –
Запнусь. Внезапных пневм нажимы.
Забиться. Навзничь и плашмя.
Оркестр и кость нерасторжимы.
Я вскидываюсь! И стремя
Форм нерешённые задачи,
Являю новизну фигур.
Рванусь. Полтела. Систр. Лежачий,
Взрывая ноты, побегу.

Разряд. Движенье я исторг.
О полнота! Ладонь болит.
Бьёт угол из груди. Восторг
Острей зачатий и молитв!



ПСАЛОМ

Под ивой, у водного лона,
Арабы дышали широко.
Как будто у рек Вавилона
Сидел я во власти зарока.

«У рек Вавилонских…» всех песен
Страшнее великий псалом:
«На ивы киноры повесим,
О нет, мы врагам не поём!»

Но мне нет ни сна, ни расплаты,
Лишь пытка и траурный бред
И подвиг, и жребий проклятый –
Спел для врагов! Славы нет!

В веках, под звездой небосклона,
Нас сушит событий сирокко.
И будто у рек Вавилона
Я брошен, предатель зарока!




Ещё звенела броненосным валом
В весели открытой голова.
Подобные джаз-бандам и кимвалам
Неслыханными были все слова.

И в острое движенье тело
Преображалось и радело.




антология серебрянного века


1891 – 1949




«Человек человеку — бревно»
А. Ремизов


Крепче гор между людьми стена,
Непоправима, как смерть, разлука.
Бейся головою и в предельной муке
Руки ломай — не станет тоньше стена.

Не докричать, не докричать до человека,
Даже если рот — Везувий, а слова — лава, камни и кровь.
Проклинай, плачь, славословь!
Любовь не долетит до человека.

За стеною широкая терпкая солёная степь,
Где ни дождя, ни ветра, ни птицы, ни зверя.
Отмеренной бесслёзной солью падала каждая потеря
И сердце живое моё разъедала, как солончак — черноземную степь.

Только над степью семисвечником пылают Стожары,
Семью струнами протянут с неба до земли их текучий огонь.
Звон тугой, стон глухой, только сухою рукою тронь
Лиры моей семизвёздной Стожары.




Тот день прошел, и очень много дней

Его не смоют скучным повтореньем,

Любовь пустым покажется волненьем,

Бессильной - весть о гибели твоей.


Но злая память будет жечь и мучить

И в лунный виноградник приведет,

Увижу острый, неживой полет

Гомеровой любимицы певучей,


И небо млечное, моих врагов,

Сообщников безрадостной любови,

И час, когда твоей послушна крови,

Я четких не замедлила шагов.



АНГЕЛ ПЕСНОПЕНИЯ


Спокойное и страстное лицо

Опалено неслабым здешним солнцем,

И острых крыл неслышен был полет,

Он подходил и руки холодели,

И хмельная кружилась голова.

И, как дитя, что родила я в муках,

Так в муках вырывалась наша песня,

Моя, его, - не знаю, но касанье

С усталостью блаженной вспоминала.

В постели по утрам лежала дольше,

Читала другу новые стихи.

Вечернего не называла гостя

И глаз его не знала о ту пору.

Теперь, не оттого ли, что любовь

Я оттолкнула, как толкают камень,

Что по дороге пыльной, жаркой, белой,

Вонзаясь, ранит странниковы ноги,

А может быть, лишь оттого, что солнце

Здесь ближе к ласковой моей земле,

И птицы есть с коронами, и гордый,

И злой растет здесь кактус, Ангел Песни,

Мой строгий и единый ныне друг

Так ясен стал и нежен, как бывает

С любимою сестрою старший брат.

Мы долго на песке лежим у моря,

Когда ж полуденный спадает жар,

В камнях змеиные мы гнезда ищем,

Студеную пьем воду ключевую,

А ночью поздно по саду мы бродим

И головой к прохладному крылу

Я прижимаюсь, и в глазах мы видим

Созвездья милые, - тогда меня

По-новому слагать он учит песни.




Полынь-звезда взошла над нашим градом,

Губительны зеленые лучи.

Из-за решетки утреннего сада

Уж никогда не вылетят грачи.

О, не для слабой, не для робкой груди

Грозовый воздух солнц и мятежей,

И голову все ниже клонят люди,

И ветер с моря горше и свежей.

Родимым будет ветер сей поэту,

И улыбнется молодая мать -

- О, милый ветер, не шуми, не сетуй,

Ты сыну моему мешаешь спать.




Безумным табуном неслись года -

Они зачтутся Богом за столетья -

Нагая смерть гуляла без стыда,

И разучились улыбаться дети.

И мы узнали меру всех вещей,

И стала смерть единственным мерилом

Любови окрыленной иль бескрылой

И о любови суетных речей.

А сердце - горестный "Титаник" новый

В Атлантовых почиет глубинах,

И корабли над ним плывут в оковах,

В бронях тяжелых и тяжелых снах.

Земля, нежнейшая звезда господня,

Забвенья нет в твоих морях глухих,

Покоя нет в твоих садах густых,

В червонных зорях, - но в ночи бесплодной

Взлетает стих, как лезвие, холодный.




антология серебрянного века


1892 – 1941




Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я - поэт,

Сорвавшимся, как брызги из фонтана,

Как искры из ракет,

Ворвавшимся, как маленькие черти,

В святилище, где сон и фимиам,

Моим стихам о юности и смерти

- Нечитанным стихам! -

Разбросанным в пыли по магазинам

(Где их никто не брал и не берет!),

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.




Идешь, на меня похожий,

Глаза устремляя вниз.

Я их опускала - тоже!

Прохожий, остановись!


Прочти - слепоты куриной

И маков набрав букет,

Что звали меня Мариной

И сколько мне было лет.


Не думай, что здесь - могила,

Что я появлюсь, грозя...

Я слишком сама любила

Смеяться, когда нельзя!


И кровь приливала к коже,

И кудри мои вились...

Я тоже была прохожий!

Прохожий, остановись!


Сорви себе стебель дикий

И ягоду ему вслед, -

Кладбищенской земляники

Крупнее и слаще нет.


Но только не стой угрюмо,

Главу опустив на грудь,

Легко обо мне подумай,

Легко обо мне забудь.


Как луч тебя освещает!

Ты весь в золотой пыли...

- И пусть тебя не смущает

Мой голос из под земли.




Мне нравится, что вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не вами,

Что никогда тяжелый шар земной

Не уплывет под нашими ногами.

Мне нравится что можно быть смешной -

Распущенной - и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами.


Мне нравится еще, что вы при мне

Спокойно обнимаете другую,

Не прочите мне в адовом огне

Гореть за то, что я не вас целую.

Что имя нежное мое, мой нежный, не

Упоминаете ни днем, ни ночью - всуе...

Что никогда в церковной тишине

Не пропоют над нами: аллилуйя!


Спасибо вам и сердцем и рукой

За то, что вы меня - не зная сами! -

Так любите: за мой ночной покой,

За редкость встреч закатными часами,

За наши не-гулянья под луной,

За солнце, не у нас над головами, -

За то, что вы больны - увы! - не мной,

За то, что я больна - увы! - не вами!




Цыганская страсть разлуки!

Чуть встретишь - уж рвешься прочь.

Я лоб уронила в руки

И думаю, глядя в ночь:


Никто, в наших письмах роясь,

Не понял до глубины,

Как мы вероломны, то есть -

Как сами себе верны.




Кто создан из камня, кто создан из глины, -

А я серебрюсь и сверкаю!

Мне дело - измена, мне имя - Марина,

Я - бренная пена морская.


Кто создан из глины, кто создан из плоти -

Тем гроб и надгробные плиты...

- В купели морской крещена - и в полете

Своем - непрестанно разбита!


Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети

Пробъется мое своеволье.

Меня - видишь кудри беспутные эти? -

Земною не сделаешь солью.


Дробясь о гранитные ваши колена,

Я с каждой волной - воскресаю!

Да здравствует пена - веселая пена -

Высокая пена морская!




Осыпались листья над Вашей могилой,

И пахнет зимой.

Послушайте, мертвый, послушайте, милый:

Вы всё-таки мой.


Смеетесь! - В блаженной крылатке дорожной!

Луна высока.

Мой - так несомненно и так непреложно,

Как эта рука.


Опять с узелком подойду утром рано

К больничным дверям.

Вы просто уехали в жаркие страны,

К великим морям.


Я Вас целовала! Я Вам колдовала!

Смеюсь над загробною тьмой!

Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала -

Домой.


Пусть листья осыпались, смыты и стерты

На траурных лентах слова.

И, если для целого мира Вы мертвый,

Я тоже мертва.


Я вижу, я чувствую, чую Вас всюду!

- Что ленты от Ваших венков! -

Я Вас не забыла и Вас не забуду

Во веки веков!


Таких обещаний я знаю бесцельность,

Я знаю тщету.

- Письмо в бесконечность. - Письмо

в беспредельность-


Письмо в пустоту.



ПОДРУГА


1


Вы счастливы? - Не скажете! Едва ли!

И лучше - пусть!

Вы слишком многих, мнится, целовали,

Отсюда грусть.


Всех героинь шекспировских трагедий

Я вижу в Вас.

Вас, юная трагическая леди,

Никто не спас!


Вы так устали повторять любовный

Речитатив!

Чугунный обод на руке бескровной -

Красноречив!


Я Вас люблю. - Как грозовая туча

Над Вами - грех -

За то, что Вы язвительны и жгучи

И лучше всех,


За то, что мы, что наши жизни - разны

Во тьме дорог,

За Ваши вдохновенные соблазны

И темный рок,


За то, что Вам, мой демон крутолобый,

Скажу прости,

За то, что Вас - хоть разорвись над гробом!

Уж не спасти!


За эту дрожь, за то, что - неужели

Мне снится сон? -

За эту ироническую прелесть,

Что Вы - не он.



2


Под лаской плюшевого пледа

Вчерашний вызываю сон.

Что это было? Чья победа? -

Кто побежден?


Всё передумываю снова,

Всем перемучиваюсь вновь.

В том, для чего не знаю слова,

Была ль любовь?


Кто был охотник? Кто - добыча?

Всё дьявольски-наоборот!

Что понял, длительно мурлыча,

Сибирский кот?


В том поединке своеволий

Кто, в чьей руке был только мяч?

Чье сердце - Ваше ли, мое ли

Летело вскачь?


И все-таки - что ж это было?

Чего так хочется и жаль?

Так и не знаю: победила ль?

Побеждена ль?



15


Хочу у зеркала, где муть

И сон туманящий,

Я выпытать - куда Вам путь

И где пристанище.


Я вижу: мачта корабля,

И Вы - на палубе...

Вы - в дыме поезда... Поля

В вечерней жалобе —


Вечерние поля в росе,

Над ними - вороны...

- Благословляю Вас на все

Четыре стороны!




антология серебрянного века


1892 – 1972




Опять, опять, лишь реки дождевые
Польются по широкому стеклу,
Я под дождем бредущую Россию
Все тише и тревожнее люблю.

Как мало нас, что пятна эти знают,
Чахоточные, на твоей щеке,
Что гордым посохом не называют
Костыль в уже слабеющей руке.



ВОРОБЬЕВЫ ГОРЫ


Звенит гармоника. Летят качели.
«Не шей мне, матерь, красный сарафан».
Я не хочу вина. И так я пьян.
Я песню слушаю под тенью ели.

Я вижу город в голубой купели,
Там белый Кремль — замоскворецкий стан,
Дым, колокольни, стены, царь-Иван,
Да розы и чахотка на панели.

Мне грустно, друг. Поговори со мной.
В твоей России холодно весной,
Твоя лазурь стирается и вянет.

Лежит Москва. И смертная печаль
Здесь семечки лущит, да песню тянет,
И плечи кутает в цветную шаль.




Где ты теперь? За утесами плещет море,
По заливам льдины плывут,
И проходят суда с трехцветным широким флагом.
На шестом этаже, у дрожащего телефона
Человек говорит: «Мария, я вас любил».
Пролетают кареты. Автомобили
За ними гудят. Зажигаются фонари.
Продрогшая девочка бьется продать спички.

Где ты теперь? Н стотысячезвездном небе
Миллионом лучей белеет Млечный путь,
И далеко, у глухогудящих сосен, луною
Озаряемая, в лесу, века и века
Угрюмо шумит Ниагара.

Где ты теперь? Иль мой голос уже, быть может,
Без надежд над землей и ответа лететь обречен,
И остались в мире лишь волны,
Дробь звонков, корабли, фонари, нищета, луна, водопады?




По широким мостам… Но ведь мы все равно не успеем,
Эта вьюга мешает, ведь мы заблудились в пути
По безлюдным мостам, по широким и черным аллеям
Добежать хоть к рассвету, и остановить, и спасти.

Просыпаясь дымит и вздыхает тревожно столица.
Рестораны распахнуты. Стынет дыханье в груди.
Отчего нам так страшно? Иль, может быть, все это снится,
Ничего нет в прошедшем, и нет ничего впереди?

Море близко. Светает. Шаги уже меряют где-то,
Но как скошены ноги, я больше бежать не могу.
О еще б хоть минуту! И щелкнул курок пистолета,
Все погибло, все кончено… Видишь ты, — кровь на снегу.

Тишина. Тишина. Поднимается солнце. Ни слова.
Тридцать градусов холода. Тускло сияет гранит.
И под черным вуалем у гроба стоит Гончарова,
Улыбается жалко и вдаль равнодушно глядит.




О, жизнь моя! Не надо суеты,
Не надо жалоб, — это все пустое.
Покой нисходит в мир, — ищи и ты покоя.

Мне хочется, чтоб снег тяжелый лег,
Тянулся небосвод прозрачно-синий,
И чтоб я жил, и чувствовать бы мог
На сердце лед и на деревьях иней.




антология серебрянного века


1892 – 1939



В ОКТЯБРЕ.


В октябре есть привкус спирта.

Обведен самый дальний увал.

Твердый лес после летнего флирта

Золотые кольца сковал.

Неподвижна воздуха глыба.

Холод ошеломил поля.

Облако проплывает, как рыба,

Плавниками не шевеля:

У меня румянец тунеядца

И вязаный шарф до ушей.

И хочется вслух рассмеяться

Над серьезью речных голышей.

И воздух дрогнет, как струнка,

Расколется легче стекла,

А легкая, плоская лунка

Продавит озер зеркала.



ВЕРБЛЮД.


На шали зарева закатного кургана,

На серебре степного блюда -

Молчание верблюда.

Светло степное ветряное пойло.

Мхом обволок клокастый войлок

Пуды усталого мяса.

По колеям небесного сосуда

Аэролит протрясся.

Верблюд пойдет на утро вязко

Вращать чигирь.

На ироничном рте болтается увязка,

В копытах - гул булыжных гирь.

Верблюд, беги! А то придет погонщик,

Плевком колючим плюнет кнут.

На зареве зари верблюжий выгиб тоньше.

Горбы с курганами обнимутся, уснут.




Снег ножами весны распорот.

В белых кляксах земля-горизонт.

Отскочил размоченный город,

Где в музее вздохнул мастодонт.

С линзы неба сливается синька

В лужи, реки, а край их ржав.

Поезд с похотной дрожью сангвиника

Зачервился, в поле заржав.

Я в купе отщелкнул щеколды.

В небо - взмахи взглядных ракет.

Сзади город - там щеки молоды,

Юбки гладки, в цветах жакет,

Пересмех синеватой закалки,

А под сердцем песни бродяг...

На лице твоем две фиалки

Продаются на площадях.




антология серебрянного века


1892 – 1965




Когда душа Сивиллы Вен
Коснулась Дориана Грея –
Ее любовь была острее
Чем светлого искусства плен.
Так я должна теперь молчать,
Приемля счастья неизбежность,
Не в силах с рифмой сочетать
Мою беспомощную нежность.




Вл.Гудиеву

Из-за горы лесные лани
Насторожили темный взгляд,
Как женщины в парчовой ткани,
Снимают черный виноград.
Ползут цветы по косогору,
Пластами рдеют облака,
В монастыре затлеет скоро
Светляк ночного огонька.
И на коне с косящим оком
Спешит наездник молодой
Перелететь в седле широком
Над застывающей водой.



ОТРЫВКИ ИЗ ПОЭМЫ «ПРАВОВЕДЫ»


III

Белокурый взглянул и легко улыбнувшись,
Закрыл свою книгу - кажется д'Оревильи.
- Читаете в переменах? Похвально! -
Он был слишком бледен,
В его щеках, как будто в лепестках белой розы:
Сиял светлячок розоватым светом.
А глаза - голубые медузы.
Я сказал ему: "В вас есть что-то божественное
Но что именно - не разберу!"
А он, царапая ножичком переплет,
Возразил в меланхолии:
- А у вас рот ромбиком,
Раскрывается на все четыре стороны. -
Я сказал ему снисходительно-нежно.
"Прежде чем сказать парадокс или глупость
Надо всегда немного подумать,
А то легко ошибиться".
Он побледнел, и я удивился,
Что можно стать еще более бледным,
Потом закашлялся, и
По платку расползлись, как божьи коровки,
Капельки глянцевой крови.



VIII

Когда, в понедельник,
Димитрий вбежал в класс
То я заметил его не сразу:
Следил, как солнечный луч
Бродил по кляксе моих мемуаров.
Димитрий задыхался: "Он застрелился,
Белокурый, сегодня утром!"
Говорят, что я побледнел.
Неправда. Я был только удивлен.
- Умер?
"Кажется нет".
- Конечно, стреляются в сердце
Не с целью смерти, но только
Желая испробовать новую роль.




антология серебрянного века


1892 – 1914



ТРИ ПОГИБЕЛИ


Я выкую себе совесть из Слоновьей кости
И буду дергать ее за ниточку, как паяцá
Черные розы вырастут у Позолоченной Злости
И взорвется Подземный Треугольник Лица.

Я Зажгу Вам Все Числа Бесчисленной Мерзости,
Зеленые Сандвичи в Бегающих пенсне.
Разрежьте, ретортами жаля, отверзость и
Раи забудутся от Несущих стен.



ВАСИЛИСКУ ГНЕДОВУ


Почему Я не арочный сквозь?
Почему плен Судьбы?
Почему не средьмирная Ось,
А Средьмирье Борьбы?

Почему не рождая рожду?..
Умираю живя?
Почему Оживая умру?
Почему Я лишь «я»?

Почему «я» мое — Вечный Гид,
Вечный Гид без Лица?
Почему Безначальность страшит
Бесконечность Конца?

Я не знаю Окружности Ключ
Знаю: кончится Бег,
И тогда я увижу всю Звучь
И услышу весь Спектр.



ОНАН


Зовет.
Озывается.
Ярмит.
Жданное.
Нежеланное —
Радостны —
Твои!
Окаянное —
Покаянное
Ласкает
Преданностью смертей!
В державу паяя
Мозг...
..............................
Страшнее и
Сладостнее
Пригвозд!..



МИГАЮЩЕЕ ПЛАМЯ


Взоры Проклятьем молитвенны.
В отмели чувств
Серые рытвины
Медлительны, как лангуст.

Сердце Бодрю Отчаяньем,
Пью ужас закрыв глаза.
Бесцельно раскаянье —
Тихая гроза.

Жду. Кончаются лестницы —
Неравенства Светлый Знак...
Начертит Какая Кудесница
Новый Зодиак?




Аркан на Вечность накинуть
И станет жАЛКОЮ она в РУКЕ.
Смертью Покинутый
Зевнет Судьбе.

Заглянуть в Вентилятор Бесконечности,
Захлопнуть его торопливо ВНОВЬ.
Отдаться Милой беспечности,
Бросив в Снеготаялку Любовь.




Тебя, Сегодняшний Навин,
Приветствую Я радиодепешей.
Скорей на Марсе Землю Вешай
И фото Бег останови.

Зажги Бензинной зажигалкой
Себе пять Солнц и сорок Лун
И темпом Новым и Нежалким
Зачертит Космос свой Валун.



ВСЕГДАЙ


Аркадию Бухову


В холоде зноя томительного
Бескрыл экстаз.
Пленюсь Упоительным
В Вечно-последний раз.

Узой своею Таинственному
Я Властелин,
Покорный воинственно,
Множественный один.

Ходим путьми василисковыми
И Он, и Я!..
Далекое-Близкое! — Я не хочу Тебя!




Я пойду сегодня туда, где играют веселые вальсы,
И буду плакать, как изломанный Арлекин.
А она подойдет и скажет: — Перестань! Не печалься!
Но и с нею вместе я буду один.

Я в этом саване прощальном
Целую Лица Небылиц
И ухожу дорогой Дальней
Туда к Границе без Границ.



НЕПРЕСТАННОСТЬ


Влекут далекие маки...
В ненависть толп
Сеем осенние злаки,

И дерзновенной атаки
Возводим довлеющий столп
Для Себя,

Чтобы рушить вожделенно
Неизменный
Миф Бытья.




антология серебрянного века


1892 – 1956



БЕГ НА ЛЫЖАХ


Клавдии О.


В ногах за пригородом льстится

Поземок - легендарный змей.

Дороги настежь, и синица -

Как колокольчик у дверей.


И в мир иной мы входим оба.

Любимая, не отставай!

Навстречу солнце над сугробом -

Как в новоселье каравай.


И, молодая, встрече нашей

Ель кланяется на бегу.

Жизнь полной чашей, полной чашей

У жаждущих и жарких губ.


- Да здравствует...

И пить мы будем,

И в битве смертной победим...

Дремучей кровью крепнут груди

Под свитером твоим тугим.


Ты мир готова, как ребенка,

Привлечь на грудь свою,

И он,

Насытясь, засмеется звонко

В порозовевший небосклон...


Дороги настежь... Дорогая,

Ты о закате не жалей,

Звенит синица, затихая,

Как колокольчик у дверей.



ВОЛГА


Бабой сытой и крутогрудой

Волга ластилась к берегам.

Но иная земная удаль —

По дорогам и городам.


Это трактором и мотором

Дружно гаркнула дымная даль,

И усмешкой каменной город

Усмехнулся на бабью печаль.


Стих на дне, чернея и ржавя,

Позабытый Стенькин кистень.

Половодье иное славя,

Нараспашку — весенний день.


Он раскинул синеющий бредень:

За Уралом метался огонь...

Буйной вольницей песня бредит

Да саратовская гармонь.


И под песней широкой и жаркой

Гам лабазов, да кудрями дым,

Да ворочалась землечерпалка

Аллигатором тяжким и злым.


Словно грузчик, вздыхала круто

И цвела, от разгула пьяна,

Вплоть до Астрахани мазутом,

Как персидскою шалью, волна.



ОСЕННИЙ ЗВОН


Над рощей, над глухой слободкой,

Над проседью предзимних дней -

Осенний звон, сухой и четкий,

Все торопливей и шумней.


Где у проселка куст рябины

Горит покинутым костром,

Звенит червонный лист осины

Дорожным долгим бубенцом.


Где опаленной головою

Поникли низко тростники,

Звенит кочующей листвою

Серебряная рябь реки.


Под перекличкой журавлиной,

Под свист синиц, со всех сторон

Звенит осенний переливный,

Хрустальный, стройный перезвон...


Когда неярко и убого

Туманы озарит заря,

Оледенелою дорогой

Проскачут кони Ноября.


На облучке - старуха Осень,

Широкий путь - во все концы,

В дуге - сияющая просинь,

А под дугою - бубенцы...


И мнится мне: в машинном звоне

И в снежном шелесте ремней -

Все те же кованые кони,

Все тот же звон осенних дней.



АПРЕЛЬ


Сердце в шумном хороводе,

В сердце - песен пышный хмель,

Улицею дымной бродит

В нашем городе Апрель.


Лишь весенним переливом

Прозвучит зарей гудок -

Торопливо, прихотливо

К маю рядит городок.


У крыльца цветы раскинул,

Птицей в вышине звеня;

Взвил шутя худому тыну

Молодые зеленя...


Лишь зарею тихоструйной

Улыбнется поутру -

Все на помощь: ветер буйный

Чешет косы дымных труб,


Целый день с метлой лучистой

Солнце - сторож у ворот -

Над струею серебристой

За работою поет,


По карнизу нижет бусы

Голосистая Капель...

Синеглазый, кудрерусый,

Бродит городом Апрель.



О МОЛОДОСТИ


О молодости мы скорбим,

О молодости уходящей,

По вечерам усталым, злым

Жизнь старой называем клячей.


Не скрыть седеющую прядь

И на лице ночные тени,

Как изморозь октября,

Как первый желтый лист осенний.


И с горечью такой заметишь.

Что не к вершине перевал,

И на улыбку не ответишь

Той, что любимой называл...


А молодость — она рядком,

И не почуешь, как подхватит,

И, молодостью влеком,

Вдруг позабудешь о закате.


Узлом веселым — кутерьма,

И синь осенняя — синицей.

Не этажи, а терема,

Не вывески, а зарницы.


Старье на слом. И над плечом

Склоняется заботой бойкой,

Стеклом и жарким кирпичом

Цветущая на солнце стройка.


Старье на слом. И на порог

Шагает век таким разгулом,

Как будто б не было дорог

Томительных и плеч сутулых.


Пусть мутной старческой слезой

Лист падает на грудь земную,—

Румянцем яблок, щек и зорь

Мир полыхает и волнует!


Я ветру — нараспашку грудь.

Лаская рыжего задиру,

Легко и радостно взглянуть

В глаза прохожему и миру.


Над городом гуляка-дым

Качает головой пропащей:

Он был у горна молодым...

...О молодости мы скорбим,

О молодости уходящей.


Не тлеть, а трепетать огнем,

Чтоб к солнцу — силы нашей ярость.

И молодостью назовем

Кипучую такую старость.


Пусть мутной старческой слезой

Лист падает на грудь земную,—

Румянцем яблок, щек и зорь

Мир полыхает и волнует.



ОТЗВЕНЕВШАЯ СТРУЯ


Заскорузла потом блуза,

На лице - морщины след,

И сутула под обузою

Поступь пережитых лет.


Но сегодня, в бирюзовый

Полдень, вешняя струя

Словно ношу с плеч тяжелую

Сорвала, и вспомнил я:


Так же из сосновых стружек

В полдень пустим корабли.

В шалый ветер в мутной лужице

Погибали корабли.


Спозаранок хворостинкой

Льдинки крошим второпях,

Чтоб осколком солнце тинькало

В голубеющих камнях.


Иль, шумя асфальтом звонким,

Воробьиною гурьбой

Вьемся с ветром вперегонки

За смеющейся струей...


Тихий мир давно покинут.

Нет и сверстников моих,-

Словно стаю голубиную,

Вихрем разметало их...


Невозвратное... И только,

Все по-старому звеня,

Бьется в сердце колокольчиком

Уходящая струя.




антология серебрянного века


1892 – 1937



ЮСЬ


Апухтин над рифмой плакал

А я когда мне скучно

Любую сажаю на кол

И от веселья скрючен

Продолжаю размахивать руками

Дышу отчаянно верчусь

И пока мечусь

Смеюсь у вообще юсь.



АЛЕКСЕЮ КРУЧЕНЫХ


Крученых ай кваканье

Ай наплевать мне на сковородке

Футуризма как они

Лица льстят от икотки

Скварятся и футуреют

Лица роз ожирение

Плюньте юньте по юнице

По улице в пуговицы

За угол в забор

Бейте медью с отпрыгом

Рабиндра Нат Тагор



МОЕ РОЖДЕСТВО


В восторге от моего почерка

критик выйдет из церкви

опечатать мое имущество

А я

ногой пРоткнУ

ПАДУЧУЮ землю

перевернусь в КОРЫТЕ как в могиле

ПОТНЫЙ ОТ СЧАСТЬЯ

весь в ПЕРСИДСКИХ орденах

и золотой ШПРОТЕ Чихну

Бог в ОЧКАХ

уЩипнет меня

и пропиШет

ЖитЬ



ОДИН


ПОсадим Ржанье на один сортт

Вжелатьи Форменном

Как исправник объеду селенья

Скорнем уничтожу все Выкаты

Переплачу на каждом утешеньи

В один стакан налью четыре дождя

Сорок Соборов на одну Лизу

Выдержки с карабельной купальни

души КАПЛЮ ниц




Плохое отличается от хорошего очень мало

Немудрено что иногда все кажется ясным

Можно читать Апухтина с удовольствием

Прибавляя щепотку сиролеха

А вокруг палочки дирижера витают бегемоты



СПИЧ ЛАПШИНА


Когда в газету завернув землю

Стою около аптеки Земмеля

Юя яякая

Проходит с ног до головы

Окатит меня из ока

Синицы гусеницы девственицы лиственицы

По тротуару отсыревшей ногой чиркая

Пугаю как птицы

На меня смотрите сверху вниз

А когда

Для развлечения корку жуя

Пройду к чертовой матери

Куча живьем спадает

На крупу

Квошек

Что

Напечатал

Из кармана шепотом и не моргая

Я.




антология серебрянного века


1892 – 1943




Он только картона вытащенный билетик
Он содвин совиный нумерок
А к нему идешь часные трети
Тумбами шибленных стег
Ночью оравь помпону скатерть
Двойные нитку вязанных артерь
А руке вшиты 100 олеографий
Наизнанку выебанных матерей.




Телом скатанная как валенок
Головы мосол между ног
Вышиб любовь на заваленку
Сапожищем протоптанный кот
Довольно колеса белок
Аркане шею тянуть
Над отопленном спермой телу
Креститель поставил свечу
У меня все места поцелованы
Выщипан шар живота
Как на скачках язык оторван
Прыгать барьеры зубам
О кланяйтесь мне совнаркомы
священник и шимпанзе
Я славнейшая всех поэтессин
Шафрана Хебеб Хабиас.




Солнце мое вымя ливызало
Лощит купол живот
Вытянул смако резиной
Слушаю шохот шагов.
Допошел. Узил глазом
Китайский стянутый рот
Целовал по одному разу
Вымыленный липкий лобок
Стянутый нутро туго
Вылущенных щуки щупь
А ворота бедро круглых
Шерчато шара шур.




Снова синий Господи
На живот свой пречистый ложусь
Своей ли истоптанной поступью
Парной твой сон разбужу
Жизнь как вожжами кучер
В смятку соски грудей
Вот со святым великомученником
Клещами взнуздали постель
Ящерицей щурится лесенка
Валится ночь набекрень
Прежнюю пенку плесени
Не замолить стене
Не буду кобылой скоро
Христову ступню губам
За черной прошва порога
Костыльной костью одна
Шелковинкам души ненужно
Дергать наметка дней
Тело зеленый лужи
Червячьи психи постель.



ОБРАЩЕНИЕ К УЧИТЕЛЮ МОЕМУ

ЗА № 2 АЛЕКСЕЮ КРУЧЕНЫХ


Двадцать четыре паскудий тупоумье бабьих не выполаскать мне
только я Хебеб желтогрудая
день ночь золоту свою головы
мозгов хлопья тюря
скок вскользь вдоль ушей
лыбья камера выпять губы
шопота шушуку вшу




И Я по землю урной
шевелить вермишель червяках
ворох веревочной судороге
из простреленной глаза
тот же чень углу Неглинной
извозчик мальчишек папирос Габай
парикмахер чешь лысины
и вечером лягут спать
а Я гной винегред пихели
у присоски глистовых щуп
жизнь как один понедельник
и лопата лягавь бедром




Не блядь же я Господи
ёлочкой к мощ[?] стоять




антология серебрянного века


1892 – 1981



ЗАРЯ


Не теплой негой стана,
Не ласкою колен
Истомная нирвана
Меня замкнула в плен, –

Меня замкнула в плен
Из льдистого стакана
Легчайшею из пен, –
Не теплой негой стана.

Не теплой негой стана,
Не пением сирен

Над зыбью океана,
Не ласкою колен, –

Не ласкою колен,
Надушенных так пряно,
Вливалась в сети вен
Истомная нирвана.

Истомная нирвана
Прозрачно-синих стен,
Окрасившись багряно,
Меня замкнула в плен.




антология серебрянного века


1892 – 1956



ИЗ ЦИКЛА «ГОБЕЛЕНЫ»


Петли у шелковой лестницы
Цепко к карнизу прилажены.
Скоро ли сдастся маркизу
Сердце усталой прелестницы?

Лестно ведь, плащ свой разматывая,
Глянуть в замочную скважину.
Разве желанья не станет
Руки лобзать бледно-матовые?

Лестно за серой портьерою
Сладкое имя Эмилии
Робко промолвить украдкою,
В звезды счастливые веруя.

Только бы вдруг появлениями
Граф не нарушил идиллии –
Нежно-влюбленные души
Тешатся уединениями.




антология серебрянного века


1893 – 1930



НОЧЬ


Багровый и белый отброшен и скомкан,

в зеленый бросали горстями дукаты,

а черным ладоням сбежавшихся окон

раздали горящие желтые карты.


Бульварам и площади было не странно

увидеть на зданиях синие тоги.

И раньше бегущим, как желтые раны,

огни обручали браслетами ноги.


Толпа - пестрошерстая быстрая кошка -

плыла, изгибаясь, дверями влекома;

каждый хотел протащить хоть немножко

громаду из смеха отлитого кома.


Я, чувствуя платья зовущие лапы,

в глаза им улыбку протиснул; пугая

ударами в жесть, хохотали арапы,

над лбом расцветивши крыло попугая.



ПОРТ


Простыни вод под брюхом были.

Их рвал на волны белый зуб.

Был вой трубы - как будто лили

любовь и похоть медью труб.

Прижались лодки в люльках входов

к сосцам железных матерей.

В ушах оглохших пароходов

горели серьги якорей.



А ВЫ МОГЛИ БЫ?


Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?



УТРО


Угрюмый дождь скосил глаза.

А за

решеткой

четкой

железной мысли проводов –

перина.

И на

нее

встающих звезд

легко оперлись ноги.

Но ги-

бель фонарей,

царей

в короне газа,

для глаза

сделала больней

враждующий букет бульварных проституток.

И жуток

шуток.

клюющий смех -

из желтых

ядовитых роз

возрос

зигзагом.

За гам

и жуть

взглянуть

отрадно глазу:

раба

крестов

страдающе-спокойно-безразличных,

гроба

домов

публичных

восток бросал в одну пылающую вазу.



ИЗ УЛИЦЫ В УЛИЦУ


У-

лица.

Лица

у

догов

годов

рез-

че.

Че-

рез

железных коней

с окон бегущих домов

прыгнули первые кубы.

Лебеди шей колокольных,

гнитесь в силках проводов!

В небе жирафий рисунок готов

выпестрить ржавые чубы.

Пестр, как форель,

сын

безузорной пашни.

Фокусник

рельсы

тянет из пасти трамвая,

скрыт циферблатами башни.

Мы завоеваны!

Ванны.

Души.

Лифт.

Лиф души расстегнули,

Тело жгут руки.

Кричи, не кричи:

«Я не хотела!» -

резок

жгут

муки.

Ветер колючий

трубе

вырывает

дымчатой шерсти клок.

Лысый фонарь

сладострастно снимает

с улицы

черный чулок.



Я


По мостовой

моей души изъезженной

шаги помешанных

вьют жестких фраз пяты.

Где города

повешены

и в петле облака

застыли

башен

кривые выи -

иду

один рыдать,

что перекрестком

распяты

городовые.



НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮТ


Вошел к парикмахеру, сказал - спокойный:

«Будьте добры, причешите мне уши».

Гладкий парикмахер сразу стал хвойный,

лицо вытянулось, как у груши.

«Сумасшедший!

Рыжий!» -

запрыгали слова.

Ругань металась от писка до писка,

и до-о-о-о-лго

хихикала чья-то голова,

выдергиваясь из толпы, как старая редиска.



ВЕСНА


Город зимнее снял.

Снега распустили слюнки.

Опять пришла весна,

глупа и болтлива, как юнкер.



ЕЩЕ ПЕТЕРБУРГ


В ушах обрывки теплого бала,

а с севера - снега седей -

туман, с кровожадным лицом каннибала,

жевал невкусных людей.


Часы нависали, как грубая брань,

за пятым навис шестой.

А с неба смотрела какая-то дрянь

величественно, как Лев Толстой.



ИЗ ПОЭМЫ «ОБЛАКО В ШТАНАХ»


1


Вы думаете, это бредит малярия?


Это было,

было в Одессе.


«Приду в четыре», - сказала Мария.


Восемь.

Девять.

Десять.


Вот и вечер

в ночную жуть

ушел от окон,

хмурый,

декабрый.


В дряхлую спину хохочут и ржут

канделябры.


Меня сейчас узнать не могли бы:

жилистая громадина

стонет,

корчится.

Что может хотеться этакой глыбе?

А глыбе многое хочется!


Ведь для себя не важно

и то, что бронзовый,

и то, что сердце - холодной железкою.

Ночью хочется звон свой

спрятать в мягкое,

в женское.


И вот,

громадный,

горблюсь в окне,

плавлю лбом стекло окошечное.

Будет любовь или нет?

Какая -

большая или крошечная?

Откуда большая у тела такого:

должно быть, маленький,

смирный любёночек.

Она шарахается автомобильных гудков.

Любит звоночки коночек.


Еще и еще,

уткнувшись дождю

лицом, в его лицо рябое,

жду,

обрызганный громом городского прибоя.


Полночь, с ножом мечась,

догнала,

зарезала, -

вон его!


Упал двенадцатый час,

как с плахи голова казненного.


В стеклах дождинки серые

свылись,

гримасу громадили,

как будто воют химеры

Собора Парижской Богоматери.


Проклятая!

Что же, и этого не хватит?


Скоро криком издерется рот.

Слышу:

тихо,

как больной с кровати,

спрыгнул нерв.

И вот, -

сначала прошелся

едва-едва,

потом забегал,

взволнованный,

четкий.

Теперь и он и новые два

мечутся отчаянной чечеткой.


Рухнула штукатурка в нижнем этаже.


Нервы -

большие,

маленькие,

многие! -

скачут бешеные,

и уже

у нервов подкашиваются ноги!


А ночь по комнате тинится и тинится, -

из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.


Двери вдруг заляскали,

будто у гостиницы

не попадает зуб на зуб.


Вошла ты,

резкая, как «нате!»,

муча перчатки замш,

сказала:

«Знаете -

я выхожу замуж».


Что ж, выходите,

Ничего.

Покреплюсь.

Видите - спокоен как!

Как пульс

покойника.


Помните?

Вы говорили:

«Джек Лондон,

деньги,

любовь,

страсть», -

а я одно видел:

вы - Джиоконда,

которую надо украсть!


И украли.


Опять влюбленный выйду в игры,

огнем озаряя бровей загиб.

Что же!

И в доме, который выгорел,

иногда живут бездомные бродяги!


Дразните?

«Меньше, чем у нищего копеек,

у вас изумрудов безумий».

Помните!

Погибла Помпея,

когда раздразнили Везувий!


Эй!

Господа!

Любители

святотатств,

преступлений,

боен, -

а самое страшно

видели -

лицо мое,

когда

я

абсолютно спокоен?




антология серебрянного века


1893 – 1942




Из-за глухонемоты серых портьер, це-

пляясь за кресла кабинета,

Вы появились и свое сердце

Положили в бронзовые руки поэта.

Разделись, и только в брюнетной голове чер-

епашилась гребенка и желтела.

Вы завернулись в прозрачный вечер.

Как будто тюлем в июле

Завернули

Тело.

Я метался, как на пожаре огонь, ше-

пча: Пощадите, не надо, не надо!

А Вы становились всё тише и тоньше,

И продолжалась сумасшедшая бравада.

И в страсти и в злости кости и кисти на

части ломались, трещали, сгибались,

И вдруг стало ясно, что истина —

Это Вы, а Вы улыбались.

Я умолял Вас: «Моя? Моя!», вол-

нуясь и бегая по кабинету.

А сладострастный и угрюмый Дьявол

Расставлял восклицательные скелеты.




В рукавицу извощика серебряную каплю пролил,

Взлифтился, отпер дверь легко...

В потерянной комнате пахло молью

И полночь скакала в черном трико.


Сквозь глаза пьяной комнаты, игрив и юродив,

Втягивался нервный лунный тик,

А на гениальном диване — прямо напротив

Меня — хохотал в белье мой двойник


И Вы, разбухшая, пухлая, разрыхленная,

Обнимали мой вариант костяной.

Я руками взял Ваше сердце выхоленное,

Исцарапал его ревностью стальной.


И, вместе с двойником, фейерверя тосты,

Вашу любовь до утра грызли мы

Досыта, досыта, досыта

Запивая шипучею мыслью.


А когда солнце на моторе резком

Уверенно выиграло главный приз —

Мой двойник вполз в меня, потрескивая,

И тяжелою массою бухнулся вниз.



СЕРДЦЕ ЧАСТУШКА МОЛИТВ


Я. Блюмкину


Другим надо славы, серебряных ложечек,

Другим стоит много слез,—

А мне бы только любви немножечко

Да десятка два папирос.


А мне бы только любви вот столечко

Без истерик, без клятв, без тревог.

Чтоб мог как-то просто какую-то Олечку

Обсосать с головы до ног.


И, право, не надо злополучных бессмертий

Блестяще разрешаю мировой вопрос, —

Если верю во что — в шерстяные материи,

Если знаю — не больше, чем знал Христос.


И вот за душою почти несуразною

Широколинейно и как-то в упор,

Май идет краснощекий, превесело празднуя

Воробьиного сплетней распертый простор.


Коль о чем я молюсь, так чтоб скромно мне в дым уйти,

Не оставить сирот — ни стихов, ни детей.

А умру — мое тело плечистое вымойте

В сладкой воде фельетонных статей.


Мое имя попробуйте, в Библию всуньте-ка.

Жил, мол, эдакий комик святой,

И всю жизнь проискал он любви бы полфунтика,

Называя любовью покой.


И смешной, кто у Данте влюбленность наследовал,

Весь грустящий от пят до ушей,

У веселых девчонок по ночам исповедовал

Свое тело за восемь рублей.


На висках у него вместо жилок по лилии,

Когда плакал — платок был в крови,

Был последним в уже вымиравшей фамилии

Агасферов единой любви.


Но пока я не умер, простудясь у окошечка,

Все смотря: не пройдет ли по Арбату Христос,—

Мне бы только любви немножечко

Да десятка два папирос.



ПРИНЦИП РАСТЕКАЮЩЕГОСЯ ЗВУКА


Тишина. И на крыше.

А выше -

Еще тише...

Без цели...

Граммафоном оскалены окна, как пасть волчья.

А внизу, проститутками короновавши панели,

Гогочет, хохочет прилив человеческой сволочи.


Легкий ветер сквозь ветви.

Треск вереска, твой верящий голос.

Через вереск неся едкий яд, чад и жуть,

Июньский день ко мне дополз,

Впился мне солнцем прожалить грудь.


Жир солнца по крыше, как по бутербродам

Жидкое, жаркое масло, тек...

И Москва нам казалась плохим переводом

Каких-то Божьих тревожных строк.


И когда приближалась ты сквозными глазами,

И город вопил, отбегая к Кремлю,

И биплан твоих губ над моими губами

Очерчивал, перевернувшись, мертвую петлю,-

Это медное небо было только над нами,

И под ним было только наше люблю!


Этим небом сдавлены, как тесным воротом,

Мы молчали в удушьи,

Все глуше,

Слабей...

Как золотые черепахи, проползли над городом

Песками дня купола церквей.


И когда эти улицы зноем стихали

И умолкли уйти в тишину и грустить,-

В первый раз я поклялся моими стихами

Себе за тебя отомстить.



ЛИРИЧЕСКИЙ ДИНАМИЗМ


Звонко кричу галеркою голоса ваше имя,

Повторяю его

Партером баса моего.

Вот ладоням вашим губами моими

Присосусь, пока сердце не навзничь мертво.


Вас взвидя и радый, как с необитаемого острова,

Заметящий пароходного дыма струю,

Вам хотел я так много, но глыбою хлеба черствого

Принес лишь любовь людскую

Большую

Мою.


Вы примите ее и стекляшками слез во взгляде

Вызвоните дни бурые, как пережженный антрацит.

Вам любовь, - как наивный ребенок любимому

дяде

Свою сломанную игрушку дарит.

И внимательный дядя знает, что это

Самое дорогое ребенок дал.

Чем же он виноват, что большего

Нету,

Что для большего

Он еще мал?!


Это вашим ладоням несу мои детские вещи:

Человечью поломанную любовь и поэтину

тишь.

И сердце плачет и надеждою блещет,

Как после ливня железо крыш.




M.S.


Если б знали, сколько муки скрыто

В смехе радостном моем!

Как мертвец, ползу из-под плиты.

Как мертвец, я в саване ночном.

Я не смею быть самим собою,

А другим не в силах, не хочу!

Покрываясь мглой ночною,

Улыбаюсь я лучу.


Если б знали, сколько муки скрыто

В светлой маске моего лица!

Тяжко давят мраморные плиты,

И моя любовь - лишь греза мертвеца.

Умоляю: за улыбку не вините,

Отряхните все, что не было земным!

Если можете - поймите:

Тяжело быть не собой самим.




Поэма никогда не стоит

Улыбки сладострастных уст...

А. Пушкин


Смотри: по крышам шаг ломая,

Ночь бегло прячется пред днем.

О, сколько ветра, сколько мая

В желанном шепоте твоем!

Между возможным и химерой

Нет силы проложить межу,

И как в неслыханную веру,

В твою любовь перехожу.

И громко радуюсь при этом,

Твердя в жасминовых стихах,

Что ты, весна, зимой и летом

Владычествуешь впопыхах!

И грозной путаешь морокой

Намеченных судеб русло.

И сердце стало синеоко

Всей анатомии назло.

О, пусть в грядущих поколеньях

Меня посмеют упрекать,

Что в столь чудесных сновиденьях

Я жизнь свою сумел проспать,

Что не умел шептать я тише,

Чем половодие в крови,

Что лучшее четверостишье

Ничтожнее, чем миг любви.

И сердце поступью недюжной

Обязано установить:

Все незначительное нужно,

Чтобы значительному быть!



БЕЛЫЙ ОТ ЛУНЫ, ВЕРОЯТНО


Жизнь мою я сживаю со света,

Чтоб, как пса, мою скуку прогнать.

Надоело быть только поэтом,

Я хочу и бездельником стать.


Видно, мало трепал по задворкам,

Как шарманку, стиховники мук.

Научился я слишком быть зорким,

А хочу, чтоб я был близорук.


Нынче стал, как будто из гипса,

Так спокоен и так одинок.

Кто о счастье хоть раз да ушибся,

Не забудет тот кровоподтек.


Да, свинчу я железом суставы,

Стану крепок, отчаян, здоров,

Чтобы вырваться мог за заставу

Мной самим же построенных слов!


Пусть в ушах натирают мозоли

Песни звонких безвестных пичуг.

Если встречу проезжего в поле,

Пусть в глазах отразится испуг.


Буду сам петь про радостный жребий

В унисон с моим эхом от гор,

Пусть и солнце привстанет на небе,

Чтоб с восторгом послушать мой ор.


Набекрень с глупым сердцем, при этом

С револьвером, приросшим к руке,

Я мой перстень с твоим портретом

За бутылку продам в кабаке.


И в стакан свой уткнувши морду —

От луны, вероятно, бел!—

Закричу оглушительно гордо,

Что любил я сильней, чем умел.




антология серебрянного века


1893 – ?




Цвети, цвети, мой синий день,

Мечтой взволнованная пажить,

Покуда на лесной плетень

Усталый вечер томно ляжет.


И, как пастух, что свой распас

Сгоняет вновь к родимой веси,

Так я закончу в этот час

Свои размывчатые песни.


Спокоен, радостен и прост

Уйду к молчанью и покою,

Не буду слышать шепот звезд,

Не стану плакать под луною.


А в поле будет, как теперь,

В тревоге рваться ветер пьяный,

Голодный жаловаться зверь,

Шептаться дикие бурьяны,


И на деревне мужики

С тяжелой думой, как колода,

Мечтать под бременем тоски

Про первобытную свободу,


И про раздолье диких мест,

Овеянных звериным ревом,

Где колокольный никнет крест

Забытым, непонятным словом.




антология серебрянного века


1893 – 1935




Пусть на лоб 40 фунтовая гиря
С высоты ста метров упадет
Искупаюсь в кипящем жире
Кипящим оловом выполощу рот
Воткнут мне в каждое ребро по вилке
Отдерут каждую из рук и ног
Стилетом подрежут поджилки
И в носоглотку проденут крюк
Кишки как-нибудь вытащат через затылок
Начнут веревки крутить.
Я буду все таки юн и пылок
И буду жить




Зачем толпимся меж стен,
зубами, грызущих небо сожравших дали,
Зачем асфальт и гранит втоптали в сыру мать-землю,
Зачем мы сами ложь черним белизну бумаги,
Зачем мы нюхаем пыль и вонь,
Зачем мы слушаем лязг и стук,
Зачем мы глядим на углы и кубы,
Каких еще нужно нам теорем?
Зачем, зачем?



ДИКИЙ АНГЕЛ


Ладаном пахла земли ладонь,
Дано ль мне тот вновь услышать запах,
Ощутить солнца живительный огонь,
Чужеземцев увидеть в старинных шляпах.
Зеленел лужайки неровный круг,
Деревья, казалось, имели лица,
Вдыхая цветов ароматный дух,
Я к ручью подошел напиться.
Напившись, случайно наверх взглянул,
Там, спеша меж другими пернатыми,
Дикий ангел в далекую летел страну,
В рваных брюках с большими заплатами.



ПЕРНАТЫЙ КОТ


Видал ли ты, как с высоты

Отважно прыгают коты?
Представь себе кота пернатым,
Он в черных перьях весь, блестит,
В высотах став аэростатом,
Как ястреб над землей висит.
Что для него любви законы?
Какие там годов препоны?
Сметет, разрушит, превзойдет
Преграды все пернатый кот.



ЛЫЛЫБАЙ


Всеблагой Лылыбай, не забыл, не покинул,
И снова возник из Одессы,
Из бокала станюли стальным пятаком
В языке или горле, повсюду, это жидкий экстаз.
Торопитесь, немедля примите, он все вам покажет,
Даже то, что не нужно.
Он вежлив, кулаками заботливо нежно
Откроет неведомо новое. Он - лылыбай.




антология серебрянного века


1894 – 1958




Как всё бесцветно, всё безвкусно,
Мертво внутри, смешно извне,
Как мне невыразимо грустно,
Как тошнотворно скучно мне...

Зевая сам от этой темы,
Её меняю на ходу.

- Смотри, как пышны хризантемы
В сожжённом осенью саду -
Как будто лермонтовский Демон
Грустит в оранжевом аду,
Как будто вспоминает Врубель
Обрывки творческого сна
И царственно идёт на убыль
Лиловой музыки волна...




Мелодия становится цветком,
Он распускается и осыпается,
Он делается ветром и песком,
Летящим на огонь весенним мотыльком,
Ветвями ивы в воду опускается...

Проходит тысяча мгновенных лет
И перевоплощается мелодия
В тяжелый взгляд, в сиянье эполет,
В рейтузы, в ментик, в «Ваше благородие»
В корнета гвардии - о, почему бы нет?..

Туман... Тамань... Пустыня внемлет Богу.
- Как далеко до завтрашнего дня!..

И Лермонтов один выходит на дорогу,
Серебряными шпорами звеня.




Мы из каменных глыб создаем города,
Любим ясные мысли и точные числа,
И душе неприятно и странно, когда
Тянет ветер унылую песню без смысла.

Или море шумит. Ни надежда, ни страсть,
Все, что дорого нам, в них не сыщет ответа.
Если ты человек — отрицай эту власть,
Подчини этот хор вдохновенью поэта.

И пора бы понять, что поэт не Орфей,
На пустом побережья вздыхавший о тени,
А во фраке, с хлыстом, укротитель зверей
На залитой искусственным светом арене.




Неправильный круг описала летучая мышь,
Сосновая ветка качнулась над темной рекой,
И в воздухе тонком блеснул, задевая камыш,
Серебряный камешек, брошенный детской рукой.

Я знаю, я знаю, и море на убыль идет,
Песок засыпает оазисы, сохнет река,
И в сердце пустыни когда-нибудь жизнь расцветет,
И розы вздохнут над студеной водой родника.

Но если синей в целом мире не сыщется глаз,
Как темное золото, косы и губы, как мед.
Но если так сладко любить, неужели и нас
Безжалостный ветер с осенней листвой унесет.

И, может быть, в рокоте моря и шорохе трав
Другие влюбленные с тайной услышат тоской
О нашей любви, что погасла, на миг просияв
Серебряным камешком, брошенным детской рукой.




Я люблю эти снежные горы
На краю мировой пустоты.
Я люблю эти синие взоры,
Где, как свет, отражаешься ты.
Но в бессмысленной этой отчизне
Я понять ничего не могу.
Только призраки молят о жизни;
Только розы цветут на снегу,
Только линия вьется кривая,
Торжествуя над снежно-прямой,
И шумит чепуха мировая,
Ударяясь в гранит мировой.




Обледенелые миры
Пронизывает боль тупая...
Известны правила игры.
Живи, от них не отступая:
Направо — тьма, налево — свет,
Над ними время и пространство.
Расчисленное постоянство...
А дальше?
Музыка и бред.
Дохнула бездна голубая,
Меж тем и этим — рвется связь,
И обреченный, погибая,
Летит, орбиту огибая,
В метафизическую грязь.




антология серебрянного века


1894 – 1956



ПУСТЫННИК


Полуднем пламенным, средь каменных долин,
Где тонко вьется нить безводного Кедрона,
Сбивая посохом горячий щебень склона,
Он тихо шествует, безвыходно один.

Присев в пустой тени иссушенных маслин,
Томительно глядит в просторы небосклона,
И в пепел древних глаз, в бездонное их лоно
Роняет яблоки незримый райский крин.

И в глину твердую втыкая грузный посох,
Он вновь идет путем, хрустящим на откосах,
Пустыню вечную отпечатлев в глазах.

И рыжим золотом под этим бледным небом
Плывет верблюжья шерсть на согнутых плечах,
Там, где Фавор прилег окаменелым хлебом.




Квадратный стол прикрыт бумагой,
На ней - чернильное пятно.
И веет предвечерней влагой
В полуоткрытое окно.

Стакан топазового чая,
Дымок сигары золотой,
И журавлей витая стая
Над успокоенной рекой.

Бесстрастная стучит машинка,
Равняя стройные слова.
А в поле каждая былинка
Неувядаемо жива.

И вечер я приемлю в душу,
Безвыходно его люблю.
Так люб и океан - на сушу
Закинутому кораблю.




Прибой на гравии прибрежном
И парус, полный ветерком,
И трубка пенковая с нежным
Благоуханным табаком.

А сзади в переулках старых
Густеют сумерки. Столы
Расставлены на тротуарах.
Вечерний чай. Цветов узлы.

Черешен сладостные груды.
Наколки кружевные дам.
И мягкий перезвон посуды
Аккомпанирует словам.

И так доступно измененье
Девятисот на восемьсот,
Где жизнь застыла без движенья,
И время дале не идет.

И радостью волнует райской;
Что впереди - свершенья лет,
И что фонтан Бахчисарайский
Лишь будет в будущем воспет.



РУКОПИСИ ПУШКИНА


Как нежны, как надрывно милы
И этот пыльный аромат,
И порыжелые чернила,
И росчерков округлый ряд.

В сияньи Крымских побережий,
В Михайловской тиши, - один, -
Размашистые эти мрежи
Сплетал мой вечный властелин.

Как выскажу? И слов мне мало:
Здесь, где моя легла слеза,
Его рука перебегала
И медлили Его глаза.

И эти влажные напевы
Неистлеваемым зерном
Вздымают золотые севы
На поле выжженном моем.




антология серебрянного века


1894 – 1975




Возьми венок сплетенный мной
Из красных веток винограда…
И гор угрюмая громада
Расступится перед тобой.
Возьми его. Алмазы слез
Тебе подарят тайны Мира
И в глубине морей сапфира
Увидишь ты рожденья грез.
Возьми, как дар огня, мечты
И ты постигнешь образ Света…
И ты горящая комета
Моей любви отдашь цветы…



В СТЕПЯХ

Ворон расклюй васильковые очи,
Ширь убаюкает: тихо усну;
Синим окутают саваном ночи,
Тучей холодной задернут луну
Черные призраки сон не встревожат,
Слышишь, – поет околдованный бор…
Звезды полюбят, погаснут, быть может,
Томно овеяв дыханьями гор.
Горе, тоска – и тоска вы ушли ли?
Юные кости схоронит земля.
Были друзья, – да и те позабыли…
Брат мой, отец мой – родные поля.
Вольно душе. На просторе рыдая
Гаснет закат. Потонули года.
Степи, я к вам ухожу засыпая!...
Умерло солнце. Со мной. Навсегда.




Ек. Влад. Штейн

Опять на жизненную скуку
Легла беседы полоса:
Качаю радости фелуку
И расправляю паруса:
Стоя над глубью многоводной
В обетованное плыву,
Слова-дельфины очередно
Приподымают синеву.
И осыпаясь постепенно
Под наклоненным кораблем
Улыбок кружевная пена
Белеет в беге круговом,
Изнемогает шаловливо…
Но танец снова занялся.
Как обольстительны приливы,
Как Ваши русы волоса.




Е.В. фон-Штейн

Тяжелый небосвод скорбел о позднем часе,
за чугуном ворот угомонился дом.
В пионовом венке, на каменной террасе
стояла женщина овитая хмелем.
Смеялось проседью сиреневое платье,
шуршал языческий избалованный рот,
но платье прятало комедию Распятья,
чело – изорванные отсветы забот,
На пожелтелую потоптанную грядку
Снялся с инжирника ширококрылый грач.
Лицо отбросилось в потрескавшейся кадке,
В глазах осыпался осолнцевшийся плач.
Темнозеленые подстриженные туи
Пленили стенами заброшенный пустырь.
Избалованный рот голубил поцелуи,
покорная душа просилась в монастырь.
В прозрачном сумерке у ясеневой рощи
метался нетопырь о ночи говоря.
Но тихо над ольхой неумолимо тощей,
как мальчик, всхлипывала глупая заря.




УЩЕРБ ЛЮБВИ


Д. Микеладзе посвящаю


автомобили роют грубой толпы рожи в каче-
ли луну нудя руду левой левой ватаги сол-
дат

кружит жужжелица ковчеги убогих ложат на
мостовую деревяшки тьмы тем тьмы тем кофеен
столы

мосты с перепугу прыгают нынче молотит
женщину сутолка лакеи как тангенс как
тангенс столбы торчат

улицу оплели провода телефонов рыжие во-
лосы созвездия по ним говорят с
землей злы

гудки подымают окрайны травят просонки
городов варьете фокстерьеры лижут лижут
людей гной

рушат рабочие столбы изъедены червоточи-
ной провода в рыжие клочья горе горе гос-
подам им

падают подстрелены гарью на тротуары кап-
каны светила в концах волос с дохлой дох-
лой давно луной

но углится земля заплатана лохмотьями под
ущербом любви сожжена сожжена
смерть дым



ОСЛИНЫЙ БОХ

свачай жмец сус свячи
шлячай блец нюс нюхчи
псачай
заличи.
фарь ксам
цукарь лусам
шакадам
схуда
дьячи
дам
дада.
смох шыц пупой здюс
жрюс кой кыц бабох
цыц
ей
юс
ех
какарус
аслинай бох.



БОЛТОВНЯ

чакача рукача
яхари качики срахари
теоти нести вести бирести
паганячики вмести
ехчака чока
чока сучока
рачики жачики бачики кока




антология серебрянного века


1894 – 1914



ПРЕСС-ПАПЬЕ

Сквозь стекло куклятся
- Так не ты ли - землистый? -
Три - в плясе - паяца,
Листы
И
Травки // буклятся.

Куклы остёклившись,
- Дух паяцнувший в воздух -
Порывничают ввысь,
Но стух

У
Кукл дух, поблёклившись.

Стеклянюсь (манекен)
- Пресс-папьиный спит клоун
Троичный, бабушкин -
Зову,
У
Всех прошу: "В земле - плен?"

В воздухе пресс-папье
- Паяцы льют слезины -
Впаян дух в пленение
И сны,
И
Жизнь: // бред на копье
Души
Прободённовоздетой
И
Остеклетой.



УЛИЧНАЯ

Скука кукует докучная
И гулкое эхо улица.
Туфельница турчанка тучная
Скучная куколка смуглится:

"Не надо ли туфель барину?"
Но в шубу с шуткой тулится
Цилиндр, глотая испарину.
Углится кровлями улица.

Улица, улица скучная:
Турка торгующая туфлями -
Кукушка смерти послушная,
Рушится, тушится углями.

Улыбаясь над горбатыми
Туркой и юрким барином,
Алыми ударь набатами,
Дымным вздыбься маревом!

Вея неведомой мерностью,
Смертью дух мой обуглится,
Вздымится верной верностью -
Избудутся будни и улица.




антология серебрянного века


1894 – 1971



ВЕСЕННЯЯ ГРОЗА


Откуда взявшейся грозы
Предвестьем воздух переполнен —
Её изменчивый язык
В снопах разоружённых молний.

Вон вылилась и залегла
По топоту весенней конницы,
Где мгла каурая паслась
В дремучем одеяньи солнца.

Владеющий оружьем бурь
Любой исполосован молнией,
И проясневший изумруд
Уже клюют литые голуби.

И где начало тучных пущ,
Подгромок сбился в синих пряслах,
И дождь, завечерев за тучей,
Упавшей в облачные ясли,

Вдруг заблестит в повязке веток,
Сырую выжавши лазурь —
И лёгкие вскружают лета
Стрекозы в радужном глазу.



ЛИРИЧЕСКИЙ ОТРЫВОК


О, как обуглен ночи очерк,
Ракит кивающего кивера,
И на песке тоскует в поручне
Струя весны, сливаясь ивами.

И вот приходит лунный дивень
Сберечь речную тишину,
И напоить ночною гривой
Дерев волхвующую вышину.

А там —
Тяжелый ток летуний золотых,
То полночи немолчно колыханье,
А ты, дичась опальной теневы
Ко мне слетаешь солнечным преданьем.




антология серебрянного века


1894 – 1943



БРЕД С ГОЛГОФОЙ


Мы не живем - мы спорим
С Богом, с землей, со стрельбой
Каждой радостью, каждым горем,
Каждой судьбой.
Ты жестокость и нежность запутал, Боже,
Отсчитал дыханье, как серебро.
И воин, - тогда - на Тебя похожий,
Нам с Тобою вместе пронзал ребро.
Но буду помнить Тебя, умирая,
Целовать дыханье твое за всех,
Чтобы каждому снова ночь огневая
Танцевала на колесе.




Две раковины - уши у меня,
Два розовых коралла на груди,
Двух красных рыбок грусть - мои уста,
А слезы - соль возлюбленных морей.

Мне ветер шум на голос обменял
И огненною сетью победил,
Чтоб человек любил скользящий стан
Наследницы морских царей.

О, синеокий - юноша - жених!
Как в раковину воздух, вдунь мне стих,
Мне музыку земли так сладко знать, -

Но родиной моей была вода,
Творцом - песок. С тобою - навсегда.
А если нет - волной мне снова стать...




Что же, мы знаем, как, волнуясь запахом,
Трава росла. Как через озеро
Весна плавала на четырех лапах
Розовых дымок. Мало нам. Просим


И еще оврагов, котловин, сучьев,
Неба морского чарок и кружек.
И рук не хуже - нет - самых лучших
По дружбе и нежбе - звезд южных!


О, в сны ли только: хоть семь дней моря,
Рог Ай-Петри, спина полумрака
В Гурзуфе, хмурая, в буром уборе
(Пушкину - так любилось?) - и мрамор,


Растепленный по морю. И - свежий трепет
Мака в степи. И - дума пробковой
Ветки дуба. А треск    на орехе?
А жизнь? А счастье? Крепкое. Шелковое.




Г.Оболдуеву


Сей - дом
На шелку снега лиловом -
Сноп подстрочных истом:
В бровь, в кровь электризован.

Так что нельзя!
Даже вне всех
Хозяйств и обычаев -
Серной в дверном крюке,

Как в твоей,
Хозяин,
Руке,
Живет
Электричество!




Не в пригороде как,
Подзывая с крылечка месяц,
Встречая суровый декабрь, -
Не как девица - невеста, -

Краснея, перебирая
с щек на губы улыбку!
- Но хворостинкой, дотла сгорать
Задумана. Гибкостью - лыко,

Воздухотвердостью -
Обелисков каменный род.
Сосредоточенно, как отвертка
Жизнь повернет -

И ты, ты весь
Передо мною, как сок
На ладони. Тихой вестью,
как сон.




С.Б.


В чёрносиних глянцах
Ночи сонной,
Возникая, как дождь, летучим бобриком,
Стрекозку пенсне - росу смахнув словно,
Спишь, цветок колесованный,
Разбойник добрый!
Усталый ручеек руки,
Теплый, едва сознавая,
Впадает в глубокое озеро тоски, цветки
Озерные лелея, лебедь, лаская.
Спи-спи - ты - весь - здесь...
Что за музыка глянцевое горлышко,
Перекинувшее тебя - мне, лилии - воде,
чёрносиние зори -
Ночи подзорной.




антология серебрянного века


1895 – 1925




Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда.


С алым соком ягоды на коже,

Нежная, красивая, была

На закат ты розовый похожа

И, как снег, лучиста и светла.


Зерна глаз твоих осыпались, завяли,

Имя тонкое растаяло, как звук,

Но остался в складках смятой шали

Запах меда от невинных рук.


В тихий час, когда заря на крыше,

Как котенок, моет лапкой рот,

Говор кроткий о тебе я слышу

Водяных поющих с ветром сот.


Пусть порой мне шепчет синий вечер,

Что была ты песня и мечта,

Все ж, кто выдумал твой гибкий стан и плечи -

К светлой тайне приложил уста.


Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда.




Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.


Ты теперь не так уж будешь биться,

Сердце, тронутое холодком,

И страна березового ситца

Не заманит шляться босиком.


Дух бродяжий! ты все реже, реже

Расшевеливаешь пламень уст

О моя утраченная свежесть,

Буйство глаз и половодье чувств.


Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя? иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.


Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льется с кленов листьев медь...

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.




Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, и скоро мне в дорогу

Бренные пожитки собирать.


Милые березовые чащи!

Ты, земля! И вы, равнин пески!

Перед этим сонмом уходящих

Я не в силах скрыть моей тоски.


Слишком я любил на этом свете

Все, что душу облекает в плоть.

Мир осинам, что, раскинув ветви,

Загляделись в розовую водь.


Много дум я в тишине продумал,

Много песен про себя сложил,

И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.


Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве

И зверье, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.


Знаю я, что не цветут там чащи,

Не звенит лебяжьей шеей рожь.

Оттого пред сонмом уходящих

Я всегда испытываю дрожь.


Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле.




Отговорила роща золотая

Березовым, веселым языком,

И журавли, печально пролетая,

Уж не жалеют больше ни о ком.


Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник -

Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.

О всех ушедших грезит конопляник

С широким месяцем над голубым прудом.


Стою один среди равнины голой,

А журавлей относит ветер в даль,

Я полон дум о юности веселой,

Но ничего в прошедшем мне не жаль.


Не жаль мне лет, растраченных напрасно,

Не жаль души сиреневую цветь.

В саду горит костер рябины красной,

Но никого не может он согреть.


Не обгорят рябиновые кисти,

От желтизны не пропадет трава,

Как дерево роняет тихо листья,

Так я роняю грустные слова.


И если время, ветром разметая,

Сгребет их все в один ненужный ком...

Скажите так... что роща золотая

Отговорила милым языком.




Цветы мне говорят - прощай,

Головками склоняясь ниже,

Что я навеки не увижу

Ее лицо и отчий край.


Любимая, ну, что ж! Ну, что ж!

Я видел их и видел землю,

И эту гробовую дрожь

Как ласку новую приемлю.


И потому, что я постиг

Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, -

Я говорю на каждый миг,

Что все на свете повторимо.


Не все ль равно - придет другой,

Печаль ушедшего не сгложет,

Оставленной и дорогой

Пришедший лучше песню сложит.


И, песне внемля в тишине,

Любимая с другим любимым,

Быть может, вспомнит обо мне

Как о цветке неповторимом.




Я спросил сегодня у менялы,

Что дает за полтумана по рублю,

Как сказать мне для прекрасной Лалы

По-персидски нежное «люблю»?


Я спросил сегодня у менялы

Легче ветра, тише Ванских струй,

Как назвать мне для прекрасной Лалы

Слово ласковое «поцелуй»?


И еще спросил я у менялы,

В сердце робость глубже притая,

Как сказать мне для прекрасной Лалы,

Как сказать ей, что она «моя»?


И ответил мне меняла кратко:

О любви в словах не говорят,

О любви вздыхают лишь украдкой,

Да глаза, как яхонты, горят.


Поцелуй названья не имеет,

Поцелуй не надпись на гробах.

Красной розой поцелуи веют,

Лепестками тая на губах.


От любви не требуют поруки,

С нею знают радость и беду.

«Ты – моя» сказать лишь могут руки,

Что срывали черную чадру.




Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Потому, что я с севера, что ли,

Я готов рассказать тебе поле,

Про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ.


Потому, что я с севера, что ли,

Что луна там огромней в сто раз,

Как бы ни был красив Шираз,

Он не лучше рязанских раздолий.

Потому, что я с севера, что ли.


Я готов рассказать тебе поле,

Эти волосы взял я у ржи,

Если хочешь, на палец вяжи -

Я нисколько не чувствую боли.

Я готов рассказать тебе поле.


Про волнистую рожь при луне

По кудрям ты моим догадайся.

Дорогая, шути, улыбайся,

Не буди только память во мне

Про волнистую рожь при луне.


Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Там, на севере, девушка тоже,

На тебя она страшно похожа,

Может, думает обо мне...

Шаганэ ты моя, Шаганэ.




Руки милой - пара лебедей -

В золоте волос моих ныряют.

Все на этом свете из людей

Песнь любви поют и повторяют.


Пел и я когда-то далеко

И теперь пою про то же снова,

Потому и дышит глубоко

Нежностью пропитанное слово.


Если душу вылюбить до дна,

Сердце станет глыбой золотою

Только тегеранская луна

Не согреет песни теплотою.


Я не знаю, как мне жизнь прожить:

Догореть ли в ласках милой Шаги

Иль под старость трепетно тужить

О прошедшей песенной отваге?


У всего своя походка есть:

Что приятно уху, что - для глаза.

Если перс слагает плохо песнь,

Значит, он вовек не из Шираза.


Про меня же и за эти песни

Говорите так среди людей:

Он бы пел нежнее и чудесней,

Да сгубила пара лебедей.




Я не люблю цветы с кустов,

Не называю их цветами.

Хоть прикасаюсь к ним устами,

Но не найду к ним нежных слов.


Я только тот люблю цветок,

Который врос корнями в землю,

Его люблю я и приемлю,

Как северный наш василек.




Клен ты мой опавший, клен заледенелый,

Что стоишь нагнувшись под метелью белой?


Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел.


И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,

Утонул в сугробе, приморозил ногу.


Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,

Не дойду до дома с дружеской попойки.


Там вон встретил вербу, там сосну приметил,

Распевал им песни под метель о лете.


Сам себе казался я таким же кленом,

Только не опавшим, а вовсю зеленым.


И, утратив скромность, одуревши в доску,

Как жену чужую, обнимал березку.




Над окошком месяц. Под окошком ветер.

Облетевший тополь серебрист и светел.


Дальний плач тальянки, голос одинокий -

И такой родимый, и такой далекий.


Плачет и смеется песня лиховая.

Где ты, моя липа? Липа вековая?


Я и сам когда-то в праздник спозаранку

Выходил к любимой, развернув тальянку.


А теперь я милой ничего не значу.

Под чужую песню и смеюсь и плачу.




Слышишь - мчатся сани, слышишь - сани мчатся.

Хорошо с любимой в поле затеряться.


Ветерок веселый робок и застенчив,

По равнине голой катится бубенчик.


Эх вы, сани, сани! Конь ты мой буланый!

Где-то на поляне клен танцует пьяный.


Мы к нему подъедем, спросим - что такое?

И станцуем вместе под тальянку трое.




Голубая кофта. Синие глаза.

Никакой я правды милой не сказал.


Милая спросила: «Крутит ли метель?

Затопить бы печку, постелить постель».


Я ответил милой: «Нынче с высоты

Кто-то осыпает белые цветы.

Затопи ты печку, постели постель,

У меня на сердце без тебя метель».




Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,

Синь очей утративший во мгле,

Эту жизнь прожил я словно кстати,

Заодно с другими на земле.


И с тобой целуюсь по привычке,

Потому что многих целовал,

И, как будто зажигая спички,

Говорю любовные слова.


«Дорогая», «милая», «навеки»,

А в душе всегда одно и тож,

Если тронуть страсти в человеке,

То, конечно, правды не найдешь.


Оттого душе моей не жестко

Не желать, не требовать огня,

Ты, моя ходячая березка,

Создана для многих и меня.


Но, всегда ища себе родную

И томясь в неласковом плену,

Я тебя нисколько не ревную,

Я тебя нисколько не кляну.


Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,

Синь очей утративший во мгле,

И тебя любил я только кстати,

Заодно с другими на земле.




антология серебрянного века


1895-1934




Я сладко изнемог от тишины и снов,

От скуки медленной и песен неумелых,

Мне любы петухи на полотенцах белых

И копоть древняя суровых образов.

Под жаркий шорох мух проходит день за днем,

Благочестивейшим исполненный смиреньем,

Бормочет перепел под низким потолком,

Да пахнет в праздники малиновым вареньем.

А по ночам томит гусиный нежный пух,

Лампада душная мучительно мигает,

И, шею вытянув, протяжно запевает

На полотенце вышитый петух.

Так мне, о господи, ты скромный дал приют,

Под кровом благостным, не знающим волненья,

Где дни тяжелые, как с ложечки варенье,

Густыми каплями текут, текут, текут.




антология серебрянного века


1895 – 1938




Трубами фабрик из угольной копоти
На моих ресницах грусть черного бархата
Взоры из злобы медленно штопает,
В серое небо сердито харкая.

Пьянеющий пар, прорывая двери пропрелые,
Сжал бело-серые стальные бицепсы.
Ювелиры часы кропотливые делают.
Тысячеговорной фабрики говоры высыпьтесь

Мигая, сконфузилось у ворот электричество,
Усталостью с серым днем прококетничав.
Целые сутки аудиенция у ее величества,
Великолепнейшей из великолепных Медичей.



ВЕРНИСАЖ ОСЕНИ


Осенней улицы всхлипы вы
Сердцем ловили, сырость лаская.
Фольгу окон кофейни Филиппова
Блестит брызги асфальтом Тверская.

Дымные взоры рекламы теребят.
Ах, восторга не надо, не надо...
Золотые пуговицы рвали на небе
Звезды, брошенные вашим взглядом.

И вы скользили, единственная, по улице,
Брызгая взором в синюю мглу,
А там, где сумрак, как ваши взоры, тюлится,
За вами следила секунда на углу.

И где обрушились зданья в провалы
Минутной горечи и сердца пустого,
Вам нагло в глаза расхохоталась
Улыбка красная рекламы Шустова.



ПОСВЯЩЕНИЕ


По тротуару сердца на тротуары улиц,
В тюль томленья прошедшим вам
Над сенью вечера, стихая над стихов амурницей,
Серп — золоченым словам.
Впетличив в сердце гвоздичной крови,
Синеозерит усталым взором бульвар.
Всем, кого солнце томленьем в постели ловит,
Фрукт изрубинит вазный пожар.
И, вам, о, единственная, мои стихи приготовлены —
Метр д'отель, улыбающий равнодушную люстру,
Разве может заранее ужин условленный
Сымпровизировать в улыбаться искусство,
Чтоб взоры были, скользя коленей, о, нет, не близки,
А вы, как вечер, были ласковая.
Для вас, о, единственная, духи души разбрызгал,
Когда вы роняли улыбки, перчатку с сердца стаскивая.



И ЕЩЕ


В час, когда гаснет закат и к вечеру,
Будто с мольбой протянуты руки дерев,
Для меня расплескаться уж нечему
В этом ручье нерасслышанных слов.

Но ведь это же ты, чей взор ослепительно нужен
Чтоб мой голос над жизнью был поднят,
Чья печаль, ожерелье из слезных жемчужин
На чужом и далеком сегодня.

И чьи губы не будут моими
Никогда, но святей всех святынь,
Ведь твое серебристое имя
Пронизало мечты.

Не все ли равно, кому вновь загорятся
Как свеча перед образом дни.
Светлая, под этот шепот святотатца
Ты усни...

И во сне не встретишь ты меня,
Нежная и радостно тиха
Ты, закутанная в звон серебряного имени,
Как в ласкающие вкрадчиво меха.



ОСЕНЬ ГОДОВ


Иду сухой, как старинная алгебра,
В гостиной осени, как молочный плафон,
Блудливое солнце на палки бра,
Не электричащих, надевает сияние, треща в немой телефон.

И осыпаются мысли усталого провода,
Задумчивым звоном целуют огни,
И моих волос бесценное серебро водой,
Седой обливают хилые дни.

Хило прокашляли шаги ушедшего шума,
А я иду и иду в венке жестоких секунд.
Понимаете? Довольно видеть вечер в позе только негра-грума
Слишком черного, чтоб было видно, как утаптывается земной грунт.



ОСЕНЕНОЧЬ


Ветер, небо опрокинуть тужась,
Исслюнявил мокрым поцелуем стекла.
Плащ дождя срывая, синий ужас
Рвет слепительно фонарь поблеклый.

Телеграфных проволок все скрипки
Об луну разбили пальцы ночи.
Фонари, на лифте роковой ошибки
Поднимая урну улицы, хохочут.

Медным шагом через колокольни,
Тяжеля, пяты ступили годы,
Где, усталой дробью дань трамвай-невольник
Отбивая, вялые секунды отдал.



ГОРОДСКАЯ ВЕСНА


Эсмерами, вердоми, труверит весна,
Лисилея полей элилой алиелит.
Визизами визами снует тишина,
Поцелуясь в тишенные вереллоэ трели,
Аксимею, оксами зизам изо сна,
Аксимею оксами засим изомелит.
Пенясь ласки велеми велам велена,
Лилалет алиловые велеми мели.
Эсмерами, вердоми труверит весна.
Аллиель! Бескрылатость надкрылий пропели.
Эсмерами, вердоми труверит весна.




антология серебрянного века


1895 – 1990




В этот вечер парижский, взволнованно-синий,
Чтобы встречи дождаться и время убить,
От витрины к витрине, в большом магазине
Помодней, подешевле, получше купить.

С неудачной любовью... Другой не бывает -
У красивых, жестоких и праздных, как ты.
В зеркалах электрический свет расцветает
Фантастически-нежно, как ночью цветы.

И зачем накупаешь ты шарфы и шляпки,
Кружева и перчатки? Конечно, тебе
Не помогут ничем эти модные тряпки
В гениально-бессмысленной женской судьбе.

- В этом мире любила ли что-нибудь ты?..
- Ты должно быть смеешься! Конечно любила.
- Что?- Постой. Дай подумать! Духи, и цветы,
И еще зеркала... Остальное забыла.




Каждый дом меня как-будто знает.
Окна так приветливо глядят.
Вот тот крайний чуть-ли не кивает,
Чуть-ли не кричит мне: Как я рад!

Здравствуйте. Что вас давно не видно?
Не ходили вы четыре дня.
А я весь облез, мне так обидно,
Хоть бы вы покрасили меня.

Две усталые, худые клячи
Катафалк потрепанный везут.
Кланяюсь. Желаю им удачи.
Да какая уж удача тут!

Медленно встает луна большая,
Так по петербургски голуба,
И спешат прохожие, не зная,
До чего трагична их судьба.




Сияет дорога райская,
Сияет прозрачный сад,
Гуляют святые угодники,
На пышные розы глядят.

Идет Иван Иванович
В люстриновом пиджаке,
С ним рядом Марья Филиповна
С французской книжкой в руке.

Прищурясь на солнце райское
С улыбкой она говорит:
- Ты помнишь, у нас в Кургановке
Такой-же прелестный вид,

И пахнет совсем по нашему
Черемухой и травой...
Сорвав золотое яблоко,
Кивает он головой:

Совсем как у нас на хуторе,
И яблок какой урожай.
Подумай - в Бога не верили,
А вот и попали в рай!




Все снится мне прибой
И крылья белых птиц,
Волшебно-голубой
Весенний Биарриц.

И как обрывок сна,
Случайной встречи вздор,
Холодный, как волна,
Влюбленный, синий взор.




К луне протягивая руки,
Она стояла у окна.
Зеленым купоросом скуки
Светила ей в лицо луна.

Осенний ветер выл и лаял
В самоубийственной тоске,
И как мороженное таял
Измены вкус на языке.




Сквозь музыку и радость встречи
Банально-бальный разговор -
Твои сияющие плечи,
Твой романтично-лживый взор.

Какою нежной и покорной
Ты притворяешься теперь!

Над суетою жизни вздорной,
Ты раскрываешь веер черный,
Как в церковь открывают дверь.




В легкой лодке на шумной реке
Пела девушка в пестром платке.

Перегнувшись за борт от тоски,
Разрывала письмо на клочки.

А потом, словно с лодки весло,
Соскользнула на темное дно.

Стало тихо и стало светло,
Будто в рай распахнулось окно.




По набережной ночью мы идем.
Как хорошо - идем, молчим вдвоем.

И видим Сену, дерево, собор
И облака...
А этот разговор
На завтра мы отложим, на потом,
На после-завтра...
На когда умрем.




Я помню только всего
Вечер дождливого дня,
Я провожала его,
Поцеловал он меня.

Дрожало пламя свечи,
Я плакала от любви.
- На лестнице не стучи,
Горничной не зови!
Прощай... Для тебя, о тебе,
До гроба, везде и всегда...

По водосточной трубе
Шумно бежала вода.
Ему я глядела вслед,
На низком сидя окне...

...Мне было пятнадцать лет,
И это приснилось мне...




Январская луна. Огромный снежный сад.
Неслышно мчатся сани.
И слово каждое, и каждый новый взгляд
Тревожней и желанней.

Как облака плывут! Как тихо под луной!
Как грустно, дорогая!
Вот этот снег, и ночь, и ветер над Невой
Я вспомню умирая.




Потомись еще немножко
В этой скуке кружевной.

На высокой крыше кошка
Голосит в тиши ночной.
Тянется она к огромной,
Влажной, мартовской луне.

По кошачьи я бездомна,
По кошачьи тошно мне.




Нет, я не буду знаменита.
Меня не увенчает слава.
Я - как на сан архимандрита
На это не имею права.

Ни Гумилев, ни злая пресса
Не назовут меня талантом.
Я - маленькая поэтесса
С огромным бантом.




антология серебрянного века


1895 – 1980



СВЕТ


Он в вечности сказал: «Да будет свет!»
И хлынул свет на миллионы лет
Не первых звезд, не солнца, не луны,
Не отраженный свет морской волны, —
Ликующий и первозданный он
Был целою вселенной отражен.


И мы с тобою носим этот свет,
Им человек с рождения одет,
Но мы его волочим по земле,
Но мы его теряем в нашей мгле,
Вне света — ночь кромешная и мгла —
Куда же ты, душа, моя зашла.


Землетрясенье... рушатся дома...
А свет в тебе не есть ли тоже тьма?
Но не себе я верю, но лучу,
Его я помню, плачу и молчу.



ГРАНЬ


Как рябь речная — праздные слова,
Болит от их мельканья голова.
И камня, позабытого на дне,
Не разглядеть в сердечной глубине.
Но слышу я: «Умолкни, перестань!
Перед тобой невидимая грань».


За этой гранью ужас тишины,
И наши недосмотренные сны,
И наши сокровенные дела, —
О меры милосердия и зла,
И все, чем ты, душа моя, жива.


Там наши настоящие слова,
Не рябь речная, а морской прибой,
И каждый встанет там самим собой,
И только там я вспомню и пойму
И поклонюся Богу моему.



ПОКАЯНИЕ


Горький дар покаяния
Всех он слаще даров
Пусть несет он молчание,
Стал границею слов.


Пусть явил он ничтожество
Нашей меры земной
И грехов моих множество
Положил предо мной.


Даже самое белое
До конца не бело.
Все, что в жизни я сделала,
Не алмаз, а стекло.


Но приходит Спасающий
Не к Небесным Святым,
Этот Свет немерцающий
Сходит к людям простым.


И когда Он спускается
В скудный мир маяты,
То душа откликается
У последней черты. 



МОРЮ


Моей Ниночке и милому Коле, и Алешеньке


Я долго на него смотрела —
Так смотрят люди пред концом!
Оно кипело пеной белой
В своем величии простом.


Я с ним, как с другом говорила:
“Что нам прошедшие года!
Все то, что в детстве я любила,
Во мне осталось навсегда”.


Ты было для меня предвестьем
Осуществившейся мечты,
Теперь состарились мы вместе,
И я и ты, и я, и ты.


Но для меня ты незабвенно,
И неумолчный рокот твой
Не голос жизни этой тленной,
А голос вечности живой.




Моему детенышу вместо красного яичка. Н. А.


Ушедший друг с разбойником в раю,
Я к ним иду тропой небесной сада,
И прежние деревья узнаю,
И луч, где веет вечная прохлада.


Мне лев подставил золотой хребет:
»Погладь меня! Я тоже тварь земная,
И травы мне годятся на обед».
А рядом с ним пасется лань ручная.


Такой мне сон приснился в этот день
Бессмертного преодоленья гроба.
Пускай лежит вчерашней ночи тень,
Пускай в сердцах отчаянье и злоба.


Но есть черта — к ней приникаешь ты,
С раскаяньем, надеждою и верой
И жаждешь тишины и чистоты,
И дух тебе дается полной мерой.


Иди! Дыши! И узнавай свой сад,
Где ни одна дорожка не забыта,
Где звери и деревья говорят,
И с ними ты в одно дыханье слита,


Где все поет Осанну и хвалу
Воскресшему, Восставшему, Родному,
И плачу я в земном своем углу,
В томленьи по утраченному дому.




антология серебрянного века


1895 – 1920



ЯМБУ


О мой ямб, звонконогий мой конь,
Непокорный рабам Буцефал,
Я смогу укротить твой огонь, —
Я свободным и дерзостным стал!

Вдохновенно Пушкина нес
Ты по темени девственных скал
И, в венках из вакхических роз,
Под Языковым буйным дрожал,

Но, не согнутый вихрями лет,
Так же ты непреклонен и горд, —
Был не раз беззаботный поэт
Под твоими ногами простерт…

Но прими от меня дифирамб,
Кто б из нас побежденным не стал,
О мой конь, звонконогий мой ямб,
Непокорный рабам Буцефал!




Уже закат румянится.
Понежусь у окошка.
По тротуару пьяницы
Шатаются с гармошкой.
Веселости и удали
Как много в песне этой!
С ней рядом не причуда ли
Терцины и сонеты?
Нет, нынче мы в подвальчике
Вином наполним кружки
И заорем, как мальчики,
Веселые частушки.




Нет. Жизни раннего конца
Я все-таки желать не смею.
Вы улыбнулись мне с крыльца,
И ветер обвевает шею.

Скрипит подгнивший тротуар,
Залаял пес на перекрестке,
А розы в запертом киоске
Глядят на проходящих пар.

Смотрю на звезды и бреду
Домой, мечтая о постели.
Но сладкая усталость в теле,
И кажется, я не дойду...

Теряя дням бесплодным счет,
Над песнями узду теряя,
Засну на лавке у ворот,
Улыбку вашу вспоминая...




Не предвидит сердце глупое
Дня свиданья, дня разлуки.
Разве гладил бы так скупо я
Эти маленькие руки?


Верю, все ж тебе припомнятся
Вечера шального мая,

Лишь глаза опустишь, скромница,
Наши встречи вспоминая,


Как, твои колени трогая,
Я пьянел, весной волнуем,
Ты же улыбалась, строгая,
Самым дерзким поцелуям.



ПРОСНЕМСЯ


Двадцатые годы!
Прекрасные женщины,
Острые умы…
Как сроднились мы с этим временем!
Оно сплелось с нашей жизнью.
Ты бы не удивилась,
Если б я встретил на улице Боратынского
И он спросил о твоем здоровье.
Ты была влюблена немного
В Александра Тургенева;
Он тебе снился
И дарил белые розы…

И вот сон стал явью:

Я – декабрист в пустынной Сибири,
И ты не можешь приехать
В мое изгнанье.
Слушай – проснемся!
Ведь это было
Сто лет тому назад.




Мы жили в творческом тумане,
Губители чужих наследий,
Стихи чеканя
Из меди.
Но, все ограды руша,
Мир входит к нам в двери.
Больные выльем души
В каком размере?

На лиру мы воловью
Натянем жилу,
Чтоб звукам, вырванным из сердца с кровью,
Хрипящую оставить силу.
Они без форм. В них есть уродство
Невыношенного созданья.
Но их осветит благородство
Страданья.




Пора стряхнуть с души усталость
Тоски и страха тяжкий груз,
Когда страна изгнанья стала
Приютом благородных муз.
Здесь вечно полон скифский кубок,
Поэтов – словно певчих птиц!
А сколько шелестящих юбок,
Дразнящих талий, тонких лиц!
От мира затворясь упрямо,
Как от безжалостной зимы,
Трагичный вызов Вальсингама,
Целуясь, повторяем мы.
И завтра тот, кто был так молод,
Так дружно славен и любим,
Штыком отточенным проколот,
Свой мозг оставит мостовым.




антология серебрянного века


1895 – 1977



КАПИТАН


Памяти А. С. Грина


Пристанем здесь, в катящемся прибое,

Средь водорослей бурых и густых.

Дымится степь в сухом шафранном зное,

В песке следы горячих ног босых.


Вдоль черепичных домиков селенья,

В холмах, по виноградникам сухим,

Закатные пересекая тени,

Пойдем крутой тропинкой в Старый Крым!


Нам будет петь сухих ветров веселье.

Утесы, наклоняясь на весу,

Раскроют нам прохладное ущелье

В смеющемся каштановом лесу.


Пахнёт прохладной мятой с плоскогорья,

И по тропе, бегущей из-под ног,

Вздохнув к нам долетевшей солью моря,

Мы спустимся в курчавый городок.


Его сады в своих объятьях душат,

Ручьи в нем несмолкаемо звенят,

Когда проходишь, яблони и груши

Протягивают руки из оград.


Здесь домик есть с крыльцом в тени бурьянной,

Где над двором широколистый тут.

В таких домах обычно капитаны

Остаток дней на пенсии живут.


Я одного из них запомнил с детства.

В беседах, в книгах он оставил мне

Большое беспокойное наследство -

Тревогу о приснившейся стране,


Где без раздумья скрещивают шпаги,

Любовь в груди скрывают, словно клад,

Не знают лжи и парусом отваги

Вскипающее море бороздят.


Все эти старомодные рассказы,

Как запах детства, в сердце я сберег.

Под широко раскинутые вязы

Хозяин сам выходит на порог.


Он худ и прям. В его усах дымится

Морской табак. С его плеча в упор

Глядит в глаза взъерошенная птица -

Подбитый гриф, скиталец крымских гор.


Гудит пчела. Густой шатер каштана

Пятнистый по земле качает свет.

Я говорю: «Привет из Зурбагана!»,

И он мне усмехается в ответ.


«Что Зурбаган! Смотри, какие сливы,

Какие груши у моей земли!

Какие песни! Стаей горделивой

Идут на горизонте корабли.


И если бы не сердце, что стесненно

Колотится, пошел бы я пешком

Взглянуть на лица моряков Эпрона,

На флот мой в Севастополе родном.


А чтоб душа в морском жила раздолье,

Из дерева бы вырезал фрегат

И над окном повесил в шумной школе

На радость всех сбежавшихся ребят».


Мы входим в дом, где на салфетке синей

Мед и печенье - скромный дар сельпо.

Какая тишь! Пучок сухой полыни,

И на стене портрет Эдгара По.


Рубином трубки теплится беседа,

Высокая звезда отражена

В придвинутом ко мне рукой соседа

Стакане розоватого вина.


. . . . . . . . . . . . . . . . . . .


Как мне поверить, вправду ль это было

Иль только снится? Я сейчас стою

Над узкою заросшею могилой

В сверкающем, щебечущем краю.


И этот край назвал бы Зурбаганом,

Когда б то не был крымский садик наш,

Где старый клен шумит над капитаном,

Окончившим последний каботаж.



БЕРЕЗА


Чуть солнце пригрело откосы

И стало в лесу потеплей,

Береза зеленые косы

Развесила с тонких ветвей.


Вся в белое платье одета,

В сережках, в листве кружевной,

Встречает горячее лето

Она на опушке лесной.


Гроза ли над ней пронесется,

Прильнет ли болотная мгла,-

Дождинки стряхнув, улыбнется

Береза - и вновь весела.


Наряд ее легкий чудесен,

Нет дерева сердцу милей,

И много задумчивых песен

Поется в народе о ней.


Он делит с ней радость и слезы,

И так ее дни хороши,

Что кажется - в шуме березы

Есть что-то от русской души.



КОРСАР


В коридоре сторож с самострелом.

Я в цепях корсара узнаю.

На полу своей темницы мелом

Начертил он узкую ладью.


Стал в нее, о грозовом просторе,

О холодных звездных небесах

Долго думал, и пустое море

Застонало в четырех стенах.


Ярче расцветающего перца

Абордажа праздничная страсть,

Первая граната в самом сердце

У него разорвалась.


Вскрикнул он и вытянулся. Тише

Маятник в груди его стучит.

Бьет закат, и пробегают мыши

По диагонали серых плит.


Все свершил он в мире небогатом,

И идет душа его теперь

Черным многопарусным фрегатом

Через плотно запертую дверь.



СОН


На палубе разбойничьего брига

Лежал я, истомленный лихорадкой,

И пить просил. А белокурый юнга,

Швырнув недопитой бутылкой в чайку,

Легко переступил через меня.


Тяжелый полдень прожигал мне веки,

Я жмурился от блеска желтых досок,

Где быстро высыхала лужа крови,

Которую мы не успели вымыть

И отскоблить обломками ножа.


Неповоротливый и сладко-липкий,

Язык заткнул меня, как пробка флягу,

И тщетно я ловил хоть каплю влаги,

Хоть слабое дыхание бананов,

Летящее с «Проклятых островов».


Вчера как выволокли из каюты,

Так и оставили лежать на баке.

Гнилой сухарь сегодня бросил боцман

И влил силком разбавленную виски

В потрескавшуюся мою гортань.


Измученный, я начинаю бредить...

И снится мне, что снег идет над Твидом,

А Джон, постукивая деревяшкой,

Спускается тропинкою в селенье,

Где слепнет в старой хижине окно.




Чуть пламенело утро над Багдадом,

Колеблемое персиковым ветром,

Когда калиф Абу-Гассан Девятый,

Свершив положенное омовенье,

Покинул душной спальни полумрак.


Он шел садами, раздвигая лозы,

И грудь под распахнувшимся халатом

Вдыхала золотистую прохладу,

Даря благоухающему ветру

Чуть слышную ночную теплоту,


И легкою была его походка,

А радостное головокруженье

Калифа задержало у бассейна,

Когда по изволению аллаха

Его очам предстала Красота.


Гибка, как трость, стройна, как буква Алеф,

Легка, как облако, смугла, как персик,

Переступив чрез павшие одежды,

Она по мутно-розовым ступеням

Упругим лотосом вошла в бассейн...


Когда насытились глаза калифа,

А сердце стало как тугие струны,

Он продолжал свой путь, кусая розу

И повторяя первый стих поэмы,

Которую он начал в этот день:


«В бассейне чистое я видел серебро...»



РОЗИНА


Долго в жилах музыка бродила,

Поднимая темное вино...

Но скажи мне, где все это было,

Где все это было, так давно?


Свет погас, и стали вы Розиной...

Дом в Севилье. Полная луна.

Звон гитары - рокот соловьиный -

Градом бьет в полотнище окна.


Жизни, счастья пылкая возможность!

Разве сердца удержать полет

В силах тщетная предосторожность,

Стариковской ревности расчет?


Доктор Бартоло в камзоле красном,

Иезуит в сутане, клевета,

Хитрая интрига - все напрасно

Там, где сцена светом залита!


Опекун раздулся, точно слива,

Съехал набок докторский парик,

И уже влюбленный Альмавива

Вам к руке за нотами приник.


Вздохи скрипок, увертюра мая.

Как и полагалось пьесам встарь,

Фигаро встает, приподнимая

Разноцветный колдовской фонарь.


И гремит финал сквозь сумрак синий.

Снова снег. Ночных каналов дрожь.

В легком сердце болтовню Россини

По пустынным улицам несешь.


Льется, тает холодок счастливый,

Звезды и ясны и далеки.

И стучат, стучат речитативы

В тронутые инеем виски.


Доброй ночи, милая Розина!

В мутном круге ширится луна.

Дом молчит. И в зареве камина

Сам Россини смотрит из окна.



СТАРЫЙ ВЕЙМАР


Пламенеющие клены

У овального пруда,

Палисадник, дом зеленый

Не забудешь никогда!


Здесь под дубом Вальтер Скотта,

Вдохновителем баллад,

В день рожденья вы, Шарлотта,

Разливали шоколад.


Драматург, поэт и комик

Новый слушают роман,

А рука сафьянный томик

Уронила на диван.


Медом, сыром и ромашкой

Опьяненный, вижу я,

Как над розовою чашкой

Свита черная струя.


Чувствую - дрожит мой голос,

На цезуре сломан стих.

Золотой, как солнце, волос

Дышит у висков моих.


И пускай сердитый дядя

Оправляет свой парик,

Я читаю в вашем взгляде,

Лотта, лучшую из книг.




Мне снилось... Сказать не умею,

Что снилось мне в душной ночи.

Я видел все ту же аллею,

Где гнезда качают грачи.


Я слышал, как темные липы

Немолчный вели разговор,

Мне чудились иволги всхлипы

И тлеющий в поле костер.


И дом свой я видел, где в окнах,

Дрожа, оплывала свеча.

Березы серебряный локон,

Качаясь, касался плеча.


С полей сквозь туманы седые

К нам скошенным сеном несло,

Созвездия - очи живые -

В речное гляделись стекло.


Подробно бы мог рассказать я,

Какой ты в тот вечер была;

Твое шелестевшее платье

Луна ослепительно жгла.


И мы не могли надышаться

Прохладой в ночной тишине,

И было тебе девятнадцать,

Да столько же, верно, и мне.




Есть стихи лебединой породы,

Несгорающим зорям сродни.

Пусть над ними проносятся годы,—

Снежной свежестью дышат они.


Чьи приносят их крылья, откуда?

Это тень иль виденье во сне?

Сколько раз белокрылое чудо

На рассвете мерещилось мне!


Но, как луч векового поверья,

Уходило оно от стрелы,

И, кружась, одинокие перья

Опускались на темя скалы.


Неуимчивый горе-охотник,

Что ж ты смотришь с тоскою им вслед?

Ты ведь знал — ничего нет бесплотней

В этом мире скользящих примет.


Что тут значат сноровка, терпенье

И привычно приметливый глаз:

Возникает нежданно виденье,

Да и то лишь единственный раз.


Но тоска недоступности птичьей

В неустанной тревоге охот

Все же лучше обычной добычи,

Бездыханно упавшей с высот.



СОСНЫ РАЙНИСА


Колючие травы, сыпучие дюны

И сосны в закатной туманной пыли,

Высокие сосны, тугие, как струны

На гуслях рапсодов латышской земли.


За ними взбегает Янтарное море

На сглаженный ветром ребристый песок,

И горькая пена в усталом узоре,

Слабея и тая, ложится у ног.


Склоняясь в крылатке над тростью тяжелой,

С помятою черною шляпой в руке

Стоит он, вдыхая вечерние смолы,

На темном, остывшем от зноя песке.


Оставили след свой суровые годы

В морщинах, в короткой его седине,

Но те же глаза сквозь туман непогоды

Глядят, разгораясь в холодном огне.


Быть может, и радость приходит все реже,

И медлит в полете раздумчивый стих,

Но он не сдается — ведь сосны все те же

И та же могучая поступь у них!


Пусть яростно ветры над ними несутся,

Пусть давит им плечи дождливая муть,

Их можно сломать, но они не согнутся,

Со скрипом, со стоном, но выпрямят грудь.


И, в дюны впиваясь пятой узловатой,

Как мачты тугие, гудя в высоте,

Несут они берег — свой парус косматый —

К бессонному солнцу и вечной мечте.




На пустом берегу, где прибой неустанно грохочет,

Я послание сердца доверил бутылке простой,

Чтоб она уплывала в далекие синие ночи,

Поднимаясь на гребень и вновь опадая с волной.


Будет плыть она долго в созвездиях стран небывалых,

Будут чайки садиться на скользкую темень стекла,

Будет плавиться полдень, сверкая на волнах усталых,

И Плеяды глядеться в ночные ее зеркала.


Но настанет пора - наклоняясь со шлюпки тяжелой,

Чьи-то руки поймают посланницу дальних широт,

И пахнут на припеке ладонью растертые смолы,

А чуть дрогнувший голос заветные буквы прочтет.


Свежий ветер разгладит листок мой, закатом согретый,

Дымный уголь потонет над морем в лиловой золе,

И расскажет потомкам воскресшее слово поэта

О любви и о солнце на старой планете - Земле!



НАДПИСЬ НА КНИГЕ


Когда-то в юности крылатой,

Которой сердцу не избыть,

Через восходы и закаты

С веретена бежала нить.


Прошли года, и на страницы

Ложится солнце в поздний час...

Коль есть в них золота крупицы,

Пускай сверкнут они для вас.


Здесь сердце билось и сгорело,

Стремя в грядущее полет.

Все, что от книги,- потускнело,

Все, что от жизни,- то живет!



ВЕРАНДА


Просторная веранда. Луг покатый.

Гамак в саду. Шиповник. Бузина.

Расчерченный на ромбы и квадраты,

Мир разноцветный виден из окна.


Вот посмотри — неповторимо новы

Обычные явленья естества:

Синеет сад, деревья все лиловы,

Лазурная шевелится трава.


Смени квадрат — все станет ярко-красным:

Жасмин, калитка, лужи от дождя...

Как этим превращениям всевластным

Не верить, гамму красок проходя?


Позеленели и пруда затоны

И выцветшие ставни чердака.

Над кленами все так же неуклонно

Зеленые проходят облака.


Красиво? Да. Но на одно мгновенье.

Здесь постоянству места не дано.

Да и к чему все эти превращенья?

Мир прост и честен. Распахни окно!


Пусть хлынут к нам и свет и щебет птичий,

Пусть мир порвет иллюзий невода

В своем непререкаемом обличьи

Такой, как есть, каким он был всегда!



РИСУНОК ПИКАССО


Певучим, медленным овалом

Пленительно обведена,

Встает виденьем небывалым

Белее лилии - она.


Голубки нежной трепетаньем

Ее лицо окаймлено,

И вся она - любви сиянье,

Зарей вошедшее в окно.


Должно быть, так из глуби синей

Веков, клубящихся вдали,

Вставал когда-то лик богини

В мечтах измученной земли.


Неугасимой мысли слово

Она несет через эфир -

Надежда века золотого

С именованьем кратким: МИР,


И, над волненьями вселенной

Сдержав злой воли колесо,

Ее, как росчерк вдохновенный,

Бессмертью отдал Пикассо.



КУПАНЬЕ


Идти густыми коноплями,

Где полдень дышит горячо,

И полотенце с петухами

Привычно кинуть на плечо,

Локтем отодвигать крапиву,

Когда спускаешься к реке,

На берегу нетерпеливо

Одежду сбросить на песке

И, отбежав от частокола,

Пока спины не обожгло,

Своею тяжестью веселой

Разбить холодное стекло!




Она ни петь, ни плакать не умела,

Она как птица легкая жила,

И, словно птица, маленькое тело,

Вздохнув, моим объятьям отдала.


Но в горький час блаженного бессилья,

Когда тела и души сплетены,

Я чувствовал, как прорастают крылья

И звездный холод льется вдоль спины.


Уже дыша предчувствием разлуки,

В певучем, колыхнувшемся саду,

Я в милые беспомощные руки

Всю жизнь мою, как яблоко, кладу.




антология серебрянного века


1895 – 1949



ТАИТИ


Со мной простись, моя Таис:
Готов корабль отплыть в Таити,
Где томно гнет к земле маис
Свои оранжевые нити.

Печальна ты? так не таись –
Матросы, без меня плывите:
Уста мне слаще, чем маис,
Таис желанней, чем Таити!



ГВАДЕЛУПА


Кто любит, не закован в латы,
Но сердце тот открыть готов:
Я точным взором адвоката
Сказать сумею все без слов.

Вы на любезности не скупы
И снисходительны к гостям,
Но как туземец Гваделупы,
Я безразличен буду к вам.



КИТАЯНКА


В Китае, тая, гейша милая
Вздыхает, пьет китайский чай.
Но поступлю, конечно, мило я:
В Китай приеду невзначай.

Лишь денег нет – случайность странная,
Мою решимость не смущай.
Ах, если денег не достану я,
Как попаду в Китай, в Китай?




Исполнен церемонной грации,
С улыбкой важной богдыхана,
Я декламировал Горация
Китаянке благоуханной.

Дремали мандарины строгие –
Так, видно, принято в Пекине,
Любовный вздох при каждом слоге я
Лукаво добавлял к латыни.



КУЛЬБИН


Любитель перца и сирени,
Любезный даже с эфиопками.
Поверил: три угла – прозренье,
И марсиан контузит пробками.

Он в трели наряжает стрелы
И в мантии – смешные мании.
Сократ иль юнга загорелый
Из неоткрытой Океании?

И памятуя, что гонимый
Легко минует преисподнюю,
Плакатно-титульное имя
Чертит, задора преисполненный.

Когда ж, уединившись с богом,
Искусству гениев не сватает,
Он просит вкрадчиво и строго
Известности, а также святости.



КАЖДОДНЕВНОЕ


Не птицей вольной я лечу,
Но, брошенный, я камнем падаю,
И мы вдвоем, лицом к лицу,
Вневременные мчимся в Падую, –

Иль, может быть, в иной Аид,
Географами не отмеченный,
Где сложат груз слепых обид
Все неудачные, увечные.

Несусь с тобой, с тобой вдвоем,
Огнем двойным сжигаем разом я,
И вижу на челе твоем
Улыбку скорбную со спазмою.

Ты молишь, чтоб господь хранил
Мое безумье каждодневное,
И для меня ты просишь сил,
А для себя прическу Евину.

От скуки смертной спасено
Все опрокинутое на землю.
Один кто стал бы пить вино
И доверять хмельным фантазиям?



НЕДОСТОВЕРНОЕ


Суровы, как Страстная пятница.
Благие чувства в душу прибыли.
От них не спрятаться, не спятиться.
Ни удовольствия, ни прибыли.

Без экзегетики евангелий
И лжепифагорейской ветоши
Премудрость, оплотившись в ангеле.
Разбила душу мне на две души.

Вот эта – брошена соблазнами,
В ней клики с клироса и клирики;
А той подай роман с Фоблазами
И весь комплект блудливой лирики.

Сия раздвоенная неженка
Томится, как за чтеньем Зиммеля,
Не замечая, что невежливо
Ее давно в сторонку вымели.



СМЕРТНОЕ


Он подойдет и тихо скажет.
Чтоб хоры ангельские пели,
И прокаженному прикажет
Придвинуться к моей постели.

Невнятных уст коснутся струпья
Благоуханнейшим зловоньем,
И я пойму тогда, что труп я,
Полуистлевший на амвоне.

Мечей сверлящих остриями
Была душа моя проткнута,
И в пустоте, в последней яме
Нет ни покоя, ни уюта.

Я не любил, чтоб было сыро,
И кофе пил, когда погуще.
Я, закурив, читал в псалтири
Полезное на сон грядущий.

Я не хочу! Пусть кто-то умер,
С меня достаточно заботы:
Какой тянуть на счастье нумер,
И если ты не я, то кто ты?




Он подошел ко мне учтиво
С лицом, серьезным ненамеренно,
С улыбкой тонкой на губах.
Сказавши: «будьте терпеливы,
Не всем дано судить уверенно
О чуждых разуму вещах,
Но на земле, как в небесах.
Душа не может быть потеряна».

Сквозь приотворенные ставни
Весна дышала ароматами,
Виднелся звездный небосклон.
В раздумий следил наставник
За неподвижными вожатыми...
«Познайте, друг мой, – молвил он, –
Как прост любви благой закон,
Единый, сущий в каждом атоме».




антология серебрянного века


1896 – 1977




Продрался в небе сквозь синь ресниц
Оранжевый глаз заката.
Падали черные точки птиц. —
Жизнь еще одним днем распята.
Вечер был.
Шуршала аллея бульвара,
В серой дымке скрывались
Трамваи,
Авто,
Экипаж,
Мелькали лица молодые и старые.
Я шел и думал —
Когда же?
Когда ж?
Не дойду я,
Не будет…
Ну а если?..
Что это?
Надежда?
Тревога ль?
Поднял взгляд —
Предо мною на мраморном кресле
Сутуло нахмурился бронзовый Гоголь,
Кутаясь в плащ,
Задумчиво голову свесил.
Казалось,
Он мысли мои угадал:
Сегодня октябрьский праздник,
Почему ж я не весел?
Почему я еще
И еще
Непрерывно чего-то искал?
Разве мертвые души не умерли?
Разве в бронзе не бьется сердце?
Гоголь,
Милый,
Рассей мои сумерки, —
Мне сегодня не верится.




Рюрику Ивневу


Мои мысли повисли на коромысле —
Два ведра со словами молитв.
Меня Бог разнести их выслал,
Я боюсь по дороге пролить.

Я хочу быть простым и маленьким.
Пойду по деревне бродить,
В зипуне и растоптанных валенках
Буду небо стихами кадить.

И, быть может, никто не заметит
Мою душу смиренных строк. —
Я пройду, как нечаянный ветер,
По пути без путей и дорог.



ПОЭМА ПОЭМ


Нине Кирсановой


Глава 3


(А я Ваше тело хотел все еще и еще)

Закачать,
Забаюкать бы
В сердце своем
Ваше имя.
Я по Вашему сердцу прошел,
Как по рифмам случайной строкой.
Замолить бы губами какими
Ваше имя?
Молитвой
Какой?
И был месяц на небе осколком ненужным и лишним,
И напрасно бесшумные хмурились тени -
Все равно раздавил я
Грудей Ваших вишни,
Эти вишни
Больных откровений.

И скупо
Скатились
Горошины
Слез
С ваших щек,
Блестели ресницы,
Вы без слов шелестели, как стебель. —
А я Ваше тело хотел,
Все еще
И еще…
И какое мне дело,
Что расплакались звезды на небе.




антология серебрянного века


1896 – 1918



СМОТР


На солнце, сверкая штыками —

Пехота. За ней, в глубине, —

Донцы-казаки. Пред полками —

Керенский на белом коне.

Он поднял усталые веки,

Он речь говорит. Тишина.

О, голос! Запомнить навеки:

Россия. Свобода. Война.

Сердца из огня и железа,

А дух — зеленеющий дуб,

И песня-орёл, Марсельеза,

Летит из серебряных труб.

На битву! — и бесы отпрянут,

И сквозь потемневшую твердь

Архангелы с завистью глянут

На нашу весёлую смерть.

И если, шатаясь от боли,

К тебе припаду я, о, мать,

И буду в покинутом поле

С простреленной грудью лежать —

Тогда у блаженного входа

В предсмертном и радостном сне,

Я вспомню — Россия, Свобода,

Керенский на белом коне.



СНЕЖНАЯ ЦЕРКОВЬ


Зима и зодчий строили так дружно,

Что не поймёшь, где снег и где стена,

И скромно облачилась ризой вьюжной

Господня церковь — бедная жена.

И спит она средь белого погоста,

Блестит стекло бесхитростной слюдой,

И даже золото на ней так просто,

Как нитка бус на бабе молодой.

Запела медь, и немота и нега

Вдруг отряхнули набожный свой сон,

И кажется, что это — голос снега,

Растаявшего в колокольный звон.




антология серебрянного века


1896 – 1979



ГУЛЛИВЕР ИГРАЕТ В КАРТЫ


В глазах Гулливера азарта нагар,

Коньяка и сигар лиловые путы,-

В ручонки зажав коллекции карт,

Сидят перед ним лилипуты.


Пока банкомет разевает зев,

Крапленой колодой сгибая тело,

Вершковые люди, манжеты надев,

Воруют из банка мелочь.


Зависть колет их поясницы,

Но счастьем Гулливер увенчан -

В кармане, прически помяв, толпится

Десяток выигранных женщин.


Что с ними делать, если у каждой

Тело - как пуха комок,

А в выигранном доме нет комнаты даже

Такой, чтобы вбросить сапог?


Тут счастье с колоды снимает кулак,

Оскал Гулливера, синея, худеет,

Лакеи в бокалы качают коньяк,

На лифтах лакеи вздымают индеек,


Досадой наполнив жилы круто,

Он - гордый - щелкает бранью гостей,

Но дом отбегает назад к лилипутам,

От женщин карман пустеет.


Тогда, осатанев от винного пыла,

Сдувая азарта лиловый нагар,

Встает, занося под небо затылок:

«Опять плутовать, мелюзга!»


И, плюнув на стол, где угрюмо толпятся

Дрянной, мелконогой земли шулера,

Шагнув через город, уходит шататься,

Чтоб завтра вернуться и вновь проиграть.



ДОЖДЬ


Работал дождь. Он стены сек,

Как сосны с пылу дровосек,

Сквозь меховую тишину,

Сквозь простоту уснувших рек

На город гнал весну.


Свисал и падал он точней,

Чем шаг под барабан,

Ворча ночною воркотней,

Светясь на стеклах, в желобах,

Прохладных капель беготней.


Он вымыл крыши, как полы,

И в каждой свежесть занозил,

Тут огляделся — мир дремал,

Был город сделан мастерски:

Утесы впаяны в дома.


Пространства поворот

Блестел бескрайнею дугой.

Земля, как с Ноя, как сначала,

Лежала спящей мастерской,

Турбиной, вдвинутой в молчанье.




Женщина в дверях стояла,

В закате с головы до ног,

И пряжу черную мотала

На черный свой челнок.


Рука блеснет и снова ляжет,

Темнея у виска,

Мотала жизнь мою, как пряжу,

Горянки той рука.


И бык, с травой во рту шагая,

Шел снизу в этот дом,

Увидел красные рога я

Под черным челноком.


Заката уголь предпоследний,

Весь раскален, дрожал,

Между рогов аул соседний

Весь целиком лежал.


И сизый пар, всползая кручей,

Домов лизал бока,

И не было оправы лучше

Косых рогов быка.


Но дунет ветер, леденея,

И кончится челнок,

Мелькнет последний взмах, чернея,

Последний шерсти клок...


Вот торжество неодолимых

Простых высот.

А песни - что? Их тонким дымом

В ущелье унесет.




И мох и треск в гербах седых,

Но пышны первенцы слепые,

А ветер отпевает их

Зернохранилища пустые.


Еще в барьерах скакуны

И крейсера и танки в тучах

Верны им, и под вой зурны

Им пляшет негр и вою учит.


Но лжет жена, и стар лакей,

Но книги, погреба и латы,

И новый Цезарь налегке

Уже под выведенной датой.


Средь лома молний молньям всем

Они не верят и смеются,

Что чайки, рея в высоте,

Вдруг флотом смерти обернутся.




Как след весла, от берега ушедший,

Как телеграфной рокоты струны,

Как птичий крик, гортанный, сумашедший,

Прощающийся с нами до весны,


Как радио, которых не услышат,

Как дальний путь почтовых голубей,

Как этот стих, что, задыхаясь, дышит,

Как я - в бессонных думах о тебе.


Но это все одной печали росчерк,

С которой я поистине дружу,

Попросишь ты: скажи еще попроще,

И я еще попроще расскажу.


Я говорю о мужестве разлуки,

Чтобы слезам свободы не давать,

Не будешь ты, заламывая руки,

Белее мела, падать на кровать.


Но ты, моя чудесная тревога,

Взглянув на небо, скажешь иногда:

Он видит ту же лунную дорогу

И те же звезды, словно изо льда.




Мой город так помолодел -

Не заскучать,

И чайки плещутся в воде,

Устав кричать.


И чаек крылья так легки,

Так полны сил,

Как будто душу у реки

Кто подменил.


И самолетов в вышине

Горят круги,

Я слышу в синей тишине

Твои шаги.


Как будто слух мой стал таков,

Что слышит сон,

Как будто стук твоих шагов

Заворожен.


Как будто губ твоих тепло,

Прохладу плеч

На крыльях чаек принесло

Сюда — беречь.


Иль ты одна из этих птиц

Сама,

И мне по ней в огне зарниц

Сходить с ума!




Полюбила меня не любовью,

Как березу огонь - горячо,

Веселее зари над становьем

Молодое блестело плечо.


Но не песней, не бранью, не ладом

Не ужились мы долго вдвоем,

Убежала с угрюмым номадом,

Остробоким свистя каиком.


Ночью в юрте, за ужином грубым

Мне якут за охотничий нож

Рассказал, как ты пьешь с медногубым

И какие подарки берешь.


«Что же, видно, мои были хуже?»

«Видно, хуже»,- ответил якут,

И рукою, лиловой от стужи,

Протянул мне кусок табаку.


Я ударил винтовкою оземь,

Взял табак и сказал: «Не виню.

Видно, брат, и сожженной березе

Надо быть благодарной огню».



СЕНТЯБРЬ


Едва плеснет в реке плотва,

Листва прошелестит едва,

Как будто дальний голос твой

Заговорил с листвой.


И тоньше листья, чем вчера,

И суше трав пучок,

И стали смуглы вечера,

Твоих смуглее щек.


И мрак вошел в ночей кольцо

Неотвратимо прост,

Как будто мне закрыл лицо

Весь мрак твоих волос.




Я люблю тебя той — без прически,

Без румян — перед ночи концом,

В черном блеске волос твоих жестких,

С побледневшим и строгим лицом.


Но, отняв свои руки и губы,

Ты уходишь, ты вечно в пути,

А ведь сердце не может на убыль,

Как полночная встреча, идти.


Словно сон, что случайно вспугнули,

Ты уходишь, как сон,— в глубину

Чужедальних мелькающих улиц,

За страною меняешь страну.


Я дышал тобой в сумраке рыжем,

Что мучений любых горячей,

В раскаленных бульварах Парижа,

В синеве ленинградских ночей.


В крутизне закавказских нагорий,

В равнодушье московской зимы

Я дышал этой сладостью горя,

До которого дожили мы.


Где ж еще я тебя повстречаю,

Вновь увижу, как ты хороша?

Из какого ты мрака, отчаясь,

Улыбнешься, почти не дыша?


В суету и суровость дневную,

Посреди роковых новостей,

Я не сетую, я не ревную,—

Ты — мой хлеб в этот голод страстей.




Хотел я ветер ранить колуном,

Но промахнулся и разбил полено,

Оно лежало, теплое, у ног,

Как спящий, наигравшийся ребенок.

Молчали стены, трубы не дымили,

У ног лежало дерево и стыло.


И я увидел, как оно росло,

Зеленое, кудрявое, что мальчик,

И слаще молока дожди поили

Его бесчисленные губы. Пальцы

Играли с ветром, с птицами. Земля

Пушистее ковра под ним лежала.


Не я его убил, не я пришел

Над ним ругаться, ослепить и бросить

Кусками белыми в холодный ящик.

Сегодня я огнем его омою,

Чтоб руки греть над трупом и смеяться

С высокой девушкой, что — больно думать —

Зеленой тоже свежестью полна.




Крутили мельниц диких жернова,

Мостили гать, гоняли гурт овечий,

Кусала ноги ржавая трава,

Ломала вьюга мертвой хваткой плечи.


Мы кольца растеряли, не даря,

И песни раскидали по безлюдью,

Над молодостью — медная заря,

Над старостью... Но старости не будет.




Мы разучились нищим подавать,

Дышать над морем высотой соленой,

Встречать зарю и в лавках покупать

За медный мусор - золото лимонов.


Случайно к нам заходят корабли,

И рельсы груз проносят по привычке;

Пересчитай людей моей земли -

И сколько мертвых встанет в перекличке.


Но всем торжественно пренебрежем.

Нож сломанный в работе не годится,

Но этим черным, сломанным ножом

Разрезаны бессмертные страницы.




Огонь, веревка, пуля и топор

Как слуги кланялись и шли за нами,

И в каждой капле спал потоп,

Сквозь малый камень прорастали горы,

И в прутике, раздавленном ногою,

Шумели чернорукие леса.

Неправда с нами ела и пила,

Колокола гудели по привычке,

Монеты вес утратили и звон,

И дети не пугались мертвецов...

Тогда впервые выучились мы

Словам прекрасным, горьким и жестоким.




Не заглушить, не вытоптать года,-

Стучал топор над необъятным срубом,

И вечностью каленная вода

Вдруг обожгла запекшиеся губы.


Владеть крылами ветер научил,

Пожар шумел и делал кровь янтарной

И брагой темной путников в ночи

Земля поила благодарно.


И вот под небом, дрогнувшим тогда,

Открылось в диком и простом убранстве,

Что в каждом взоре пенится звезда

И с каждым шагом ширится пространство.




антология серебрянного века


1896 – 1979



ФУГИ БАХА


Однажды Бах спросил свою подругу:
- Скажите мне, вы любите ли фугу?

Смутясь и покраснев, как рак,
Подруга отвечала так:
- Не ожидала я увидеть в вас нахала!

Прошу вас, не теряйте головы!
Я - девушка и в жизни не видала
Того, о чем спросили вы!..


Ну что ж, читатель-друг, действительно, подруга
Не знала, что такое фуга,
Но это не ее вина:
Другие были времена,
Она росла в провинции, у тети...
Теперь таких девиц вы не найдете.



ВРЕМЕНА


Один поэт, свой путь осмыслить силясь,
Хоть он и не был Пушкину сродни,
Спросил: «Куда вы удалились,
Весны моей златые дни?»


Златые дни ответствовали так:
- Мы не могли не удалиться,
Раз здесь у вас такой бардак,
И вообще черт знает что творится!


Златые дни в отсталости своей
Не понимали наших дней.



ПОЭТ И КРАСАВИЦА


Одна красавица вдруг загорелась вся
В объятьях своего прекрасного поэта,
А он, чудак, то то придумывал, то это...
Когда же песнь любви пропеть он собрался,
То песенка его уж оказалась спета!


Читатель-друг! Запомни до могилы:
Теряя время, мы теряем силы.




антология серебрянного века


1896 – 1972




По ту сторону волн… Дремлют чайки.
Воды струят.
Я новая, воскресшая.
Милый призрак, где ты, с кем ты?
По ту сторону волн веду беседу со Временем.
 

МИГ И ВЕЧНОСТЬ

- Я заблудилась, кому мне отдать мое сердце? -
шептала лесная девушка.
Двигался сумрак. Листья плели напевы.
Качались дремотные тайны.
Вот юноша-великан идет по тропинке.
Он поднял лесную девушку
и понес ее в долину звонкой радости.
Но сердце ее, раненное печалью, томилось по двойнику снов.
Его похитила сова.
Когда зори окутывали землю,
бросилась лесная печальница в озеро.
Сердце ее поплыло к лунному лучу.
Задумался, поник юноша-великан и шепчет:
- Странная девушка, я подарил ей миг, а ей захотелось Вечности.




антология серебрянного века


1897 – 1962




Ивану Старцеву


Из сердца в ладонях
Несу любовь.
Ее возьми —
Как голову Иоканана,
Как голову Олоферна…
Она мне, как революции — новь,
Как нож гильотины —
Марату,
Как Еве — змий.
Она мне, как правоверному —
Стих
Корана,
Как, за Распятого,
Иуде — осины
Сук…
Всего кладу себя на огонь
Уст твоих,
На лилии рук.




Даже грязными, как торговок
Подолы
Люди, люблю вас.
Что нам, мучительно-нездоровым
Теперь —
Чистота глаз
Савонаролы,
Изжога
Благочестия
И лести,
Давида псалмы,
Когда от Бога
Отрезаны мы,
Как купоны от серии.




Кровоточи,
Капай
Кровавой слюной
Нежность. Сердца серебряный купол
Матов суровой чернью...
Как бы, как бы в ночи
Глупому
Мне украсть
У любви блестящую запонку...
За что уксус и острые тернии?
Разве страсть
Библия, чтобы ее молитвенно на аналой
Класть.




Ночь, как слеза, вытекла из огромного глаза
И на крыши сползла по ресницам.
Встала печаль, как Лазарь,
И побежала на улицы рыдать и виниться.
Кидалась на шеи — и все шарахались
И кричали: безумная!
И в барабанные перепонки воплями страха
Били, как в звенящие бубны.




Сказка, присказка, быль,
Небыль.
Не знаю... Неугомонные
Тильтиль и Митиль —
Ищем любовь: «Там, там — вон
На верхушках осин, сосен!»
А она, небось,
Красноперая
Давным-давно улетела в озера
Далекого неба.




Пятнышко, как от раздавленной клюквы.
Тише. Не хлопайте дверью. Человек…
Простенькие четыре буквы:
— умер.




антология серебрянного века


1897 – 1918



ПЕРЕМЕННОСТЬ


Лилии стройной и бледной
Быть приказал ярко-черной,
Деве с улыбкой победной
Стать проституткой позорной.
Звездам сказал: «Не сияйте»,
Свет погасите в ночах,
Людям сиянье не дайте —
Будет звездою им Страх…
И изменивши узорность
Этой презренной земли,
Я удалился в Нагорность,
Стал недоступным вдали.
Я себя сделал единым,
Вечным и смелым Царем,
Полные ужасом длинным,
Люди сказали: «Умрем!..»
Я же остался, и буду,
Буду Грядущего страж.
Мир этот мерзкий забуду
Он, как туманный Мираж.
И воссоздавши другое,
Новый невиданный мир,
Солнце Я дам золотое,
Светлый, небесный кумир.
Солнцем поставлю кровавый,
Яркий, загадочный Мак.
Будет он символом Славы,
Тем, кто развеяли Мрак.




антология серебрянного века


1898 - 1937



МУХА


Я муху безумно любил!

Давно это было, друзья,

Когда еще молод я был,

Когда еще молод был я.


Бывало, возьмешь микроскоп,

На муху направишь его —

На щечки, на глазки, на лоб,

Потом на себя самого.


И видишь, что я и она,

Что мы дополняем друг друга,

Что тоже в меня влюблена

Моя дорогая подруга.


Кружилась она надо мной,

Стучала и билась в стекло,

Я с ней целовался порой,

И время для нас незаметно текло.


Но годы прошли, и ко мне

Болезни сошлися толпой —

В коленках, ушах и спине

Стреляют одна за другой.


И я уже больше не тот,

И нет моей мухи давно.

Она не жужжит, не поет,

Она не стучится в окно.


Забытые чувства теснятся в груди,

И сердце мне гложет змея,

И нет ничего впереди...

О муха! О птичка моя!



СМЕРТЬ ГЕРОЯ


Шумит земляника над мертвым жуком,
В траве его лапки раскинуты.
Он думал о том, и он думал о сем,—
Теперь из него размышления вынуты.

И вот он коробкой пустою лежит,
Раздавлен копытом коня,
И хрящик сознания в нем не дрожит,
И нету в нем больше огня.

Он умер, и он позабыт, незаметный герой,
Друзья его заняты сами собой.

От страшной жары изнывая, паук
На нитке отдельной висит.
Гремит погремушками лук,
И бабочка в клюкве сидит.

Не в силах от счастья лететь,
Лепечет, лепечет она,
Ей хочется плакать, ей хочется петь,
Она вожделенья полна.

Вот ягода падает вниз,
И капля стучит в тишине,
И тля муравьиная бегает близ,
И мухи бормочут во сне.

А там, где шумит земляника,
Где свищет укроп-молодец,
Не слышно ни пенья, ни крика —
Лежит равнодушный мертвец.



НЕУЛОВИМЫ, ГЛУХ...


Неуловимы, глухи, неприметны
Слова, плывущие во мне,-
Проходят стороной - печальны, бледные,-
Не наяву, а будто бы во сне.
Простой предмет - перо, чернильница,-
Сверкая, свет прольют иной.
И день шипит, как мыло в мыльнице,
Пленяя тусклой суетой.
Чужой рукой моя рука водила:
Я слышал то, о чем писать хотел,
Что издавало звук шипенья мыла,-
Цветок засохший чистотел.



ПОЛОВЫХ ИЗЛИШЕС...


Половых излишеств бремя
Тяготеет надо мной.
Но теперь настало время
Для тематики иной.

Моя новая тематика -
Это Вы и математика.



БЫЛЬ, СЛУЧИВШАЯСЯ С АВТОРОМ В ЦЧО


(Стихотворение, бичующее разврат)

Пришел я в гости, водку пил,
Хозяйкин сдерживая пыл.

Но водка выпита была.
Меня хозяйка увлекла.

Она меня прельщала так:
«Раскинем с вами бивуак,

Поверьте, насмешу я вас:
Я хороша, как тарантас».

От страсти тяжело дыша,
Я раздеваюся, шурша.

Вступив в опасную игру,
Подумал я: «А вдруг помру?»

Действительно, минуты не прошло,
Как что-то из меня ушло.

Душою было это что-то.
Я умер. Прекратилась органов работа.

И вот, отбросив жизни груз,
Лежу прохладный, как арбуз.

Арбуз разрезан. Он катился,
Он жил — и вдруг остановился.

В нем тихо дремлет косточка-блоха,
И капает с него уха.

А ведь не капала когда-то!
Вот каковы они, последствия разврата.



НЕСХОДСТВО ХАРАКТЕРОВ


Однажды Витамин,
Попавши в Тмин,
Давай плясать и кувыркаться
И сам с собою целоваться.

«Кретин!» —
Подумал Тмин.



ДРУЖБА КАК РЕЗУЛЬТАТ ВЫМОГАТЕЛЬСТВА



Однажды Склочник
В Источник
Плюнул с высоты.
...С тех пор Источник с ним на «ты».



ОЗАРЕНИЕ


Все пуговки, все блохи, все предметы что-то значат.
И неспроста одни ползут, другие скачут.
Я различаю в очертаниях неслышный разговор:
О чем-то сообщает хвост,
на что-то намекает бритвенный прибор.

Тебе селедку подали. Ты рад. Но не спеши
ее отправить в рот
Гляди, гляди! Она тебе сигналы подает.



КЛАССИФИКАЦИЯ ЖЕН


Жена-кобыла —
Для удовлетворенья пыла.

Жена-корова —
Для тихого семейного крова.

Жена-стерва —
Для раздраженья нерва.

Жена-крошка —
Всего понемножку.



ПОСЛАНИЕ, БИЧУЮЩЕЕ НОШЕНИЕ ОДЕЖДЫ


Меня изумляет, меня восхищает
Природы красивый наряд:
И ветер, как муха, летает,
И звезды, как рыбки, блестят.

Но мух интересней,
Но рыбок прелестней
Прелестная Лиза моя —
Она хороша, как змея!

Возьми поскорей мою руку,
Склонись головою ко мне,
Доверься, змея, политруку —
Я твой изнутри и извне!

Мешают нам наши покровы,
Сорвем их на страх подлецам!
Чего нам бояться? Мы внешне здоровы,
А стройностью торсов мы близки к орлам.

Тому, кто живет как мудрец-наблюдатель,
Намеки природы понятны без слов:
Проходит в штанах обыватель,
Летит соловей — без штанов.

Хочу соловьем быть, хочу быть букашкой,
Хочу над тобою летать,
Отбросивши брюки, штаны и рубашку —
Всё то, что мешает пылать.

Коровы костюмов не носят.
Верблюды без юбок живут.
Ужель мы глупее в любовном вопросе,
Чем тот же несчастный верблюд?

Поверь, облаченье не скроет
Того, что скрывается в нас,
Особенно если под модным покроем
Горит вожделенья алмаз.

...Ты слышишь, как кровь закипает?
Моя полноценная кровь!
Из наших объятий цветок вырастает
По имени Наша Любовь.



ПОСЛАНИЕ АРТИСТКЕ ОДНОГО ИЗ ТЕАТРОВ


Без одежды и в одежде
Я вчера Вас увидал,
Ощущая то, что прежде
Никогда не ощущал.

Над системой кровеносной,
Разветвленной, словно куст,
Воробьев молниеносней
Пронеслася стая чувств.

Нет сомнения — не злоба,
Отравляющая кровь,
А несчастная, до гроба
Нерушимая любовь.

И еще другие чувства,
Этим чувствам имя — страсть!
— Лиза! Деятель искусства!
Разрешите к Вам припасть!



КРАСАВИЦЕ, НЕ ЖЕЛАЮЩЕЙ ОТКАЗАТЬСЯ

ОТ УПОТРЕБЛЕНИЯ ЧЕРКАССКОГО МЯСА


Красавица, прошу тебя, говядины не ешь.
Она в желудке пробивает брешь.
Она в кишках кладет свои печати.
Ее поевши, будешь ты пищати.

Другое дело кролики. По калорийности они
Напоминают солнечные дни.



О НУЛЯХ


Приятен вид тетради клетчатой:
В ней нуль могучий помещен,
А рядом нолик искалеченный
Стоит, как маленький лимон.

О вы, нули мои и нолики,
Я вас любил, я вас люблю!
Скорей лечитесь, меланхолики,
Прикосновением к нулю!

Нули - целебные кружочки,
Они врачи и фельдшера,
Без них больной кричит от почки,
А с ними он кричит «ура».

Когда умру, то не кладите,
Не покупайте мне венок,
А лучше нолик положите
На мой печальный бугорок.




антология серебрянного века


1898 – 1954



ИЗ «ПОЭТИЧЕСКОГО ОБОЗРЕНИЯ»

2
 
Будь добр, напиши, потому что
сытенькая луна, повиснув ка-
плей в море, упирается
оттуда и нехотя дрожит у
каждого под ресницей -
желтой, крутой слезой, по-
тому что запах арбуза,
доведенный до олифы,
закапывает в себя чужие
носы; потому что кислое
луковое лицо стекла в
окне перетрагивает всю
глубину за собой, наляпы-
вая перед недальним дере-
вом куски отъявленно
далекого неба, припеле-
нутого к земле слоями
облаков.
 


11
 
Ты пахнешь апельсинной цедрой, миндалем,
Летним ливнем,
Цветами картошки,
Ранним тополем, липой,
Далеким лесным пожаром,
Прососавшим утреннее купанье.
На горизонте твоего тела,
Раскинутого густой прохладной тенью по зною,
Хорошенькой щечкой весеннего огурца,
Лежат два озера, два глаза,
Два ялика в частых зарослях камыша:
Плыви в них, куда взбредится.
Тянись к ним, как «пить» после соленого,
Как цвет к свету.




антология серебрянного века


1899 – 1977



В ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР ЗАКЛЮЧЕНЫ МЫ БЫЛИ


В хрустальный шар заключены мы были,
и мимо звезд летели мы с тобой,
стремительно, безмолвно мы скользили
из блеска в блеск блаженно-голубой.

И не было ни прошлого, ни цели;
нас вечности восторг соединил;
по небесам, обнявшись, мы летели,
ослеплены улыбками светил.

Но чей-то вздох разбил наш шар хрустальный,
остановил наш огненный порыв,
и поцелуй прервал наш безначальный,
и в пленный мир нас бросил, разлучив.

И на земле мы многое забыли:
лишь изредка воспомнится во сне
и трепет наш, и трепет звездной пыли,
и чудный гул, дрожавший в вышине.

Хоть мы грустим и радуемся розно,
твое лицо, средь всех прекрасных лиц,
могу узнать по этой пыли звездной,
оставшейся на кончиках ресниц...



В ЛИСТВЕ БЕРЕЗОВОЙ, ОСИНОВОЙ


В листве березовой, осиновой,
в конце аллеи у мостка,
вдруг падал свет от платья синего,
от василькового венка.

Твой образ легкий и блистающий
как на ладони я держу
и бабочкой неулетающей
благоговейно дорожу.

И много лет прошло, и счастливо
я прожил без тебя, а все ж
порой я думаю опасливо:
жива ли ты и где живешь.

Но если встретиться нежданная
судьба заставила бы нас,
меня бы, как уродство странное,
твой образ нынешний потряс.

Обиды нет неизъяснимее:
ты чуждой жизнью обросла.
Ни платья синего, ни имени
ты для меня не сберегла.

И все давным-давно просрочено,
и я молюсь, и ты молись,
чтоб на утоптанной обочине
мы в тусклый вечер не сошлись.



О, ЛЮБОВЬ, ТЫ СВЕТЛА И КРЫЛАТА


О, любовь, ты светла и крылата,-
но я в блеске твоем не забыл,
что в пруду неизвестном когда-то
я простым головастиком был.

Я на первой странице творенья
только маленькой был запятой,-
но уже я любил отраженья
в полнолунье и день золотой.

И, дивясь темно-синим стрекозкам,
я играл, и нырял, и всплывал,
отливал гуттаперчевым лоском
и мерцающий хвостик свивал.

В том пруду изумрудно-узорном,
где змеились лучи в темноте,
где кружился я живчиком черным,-
ты сияла на плоском листе.

О, любовь. Я за тайной твоею
возвращаюсь по лестнице лет...
В добрый час водяную лилею
полюбил головастик-поэт.



ЕЕ ДУША, КАК СВЕТ НЕОБЫЧАЙНЫЙ


Ее душа, как свет необычайный,
как белый блеск за дивными дверьми,
меня влечет. Войди, художник тайный,
и кисть возьми.

Изобрази цветную вереницу
волшебных птиц, огнисто распиши
всю белую, безмолвную светлицу
ее души.

Возьми на кисть росинки с розы чайной
и красный сок раскрывшейся зари.
Войди, любовь, войди, художник тайный,
мечтай, твори.



МНЕ ТАК ПРОСТО И РАДОСТНО СНИЛОСЬ


Мне так просто и радостно снилось:
ты стояла одна на крыльце
и рукой от зари заслонилась,
а заря у тебя на лице.

Упадали легко и росисто
луч на платье и тень на порог,
а в саду каждый листик лучистый
улыбался, как маленький бог.

Ты глядела, мое сновиденье,
в глубину голубую аллей,
и сквозное листвы отраженье
трепетало на шее твоей.

Я не знаю, что все это значит,
почему я проснулся в слезах...
Кто-то в сердце смеется и плачет,
и стоишь ты на солнце в дверях.



БАШМАЧОК


Ты его потеряла в траве замирающей,
в мягком сумраке пряных волн.
Этот вечер был вздохов любви умоляющей
и любви отвечающей полн.

Отклонившись с улыбкой от ласок непрошеных,
от моих непонятных слов,
ты метнулась, ты скрылась в тумане нескошенных
голубых и мокрых лугов.

Я бежал за тобою сквозь дымку закатную,
но догнать я скоро не мог...
Ты вздыхала, раздвинув траву ароматную:
«Потеряла я башмачок!»

Наклонились мы рядом. Твой локон взволнованный
чуть коснулся щеки моей;
ничего не нашли мы во мгле заколдованной
шелестящих, скользких зыбей.

И, счастливый, безмолвный, до садика дачного
я тебя донес на руках,
и твой голос звенел чище неба прозрачного
и на сонных таял цветах.

Как теперь далеко это счастье душистое!
Одинокий, в чужой стране,
вспоминаю я часто минувшее чистое,
а недавно приснилось мне,

что, бродя по лугам несравненного севера,
башмачок отыскал я твой -
свежей ночью, в траве, средь туманного клевера,
и в нем плакал эльф голубой...




антология серебрянного века


1899 – 1934




Какою прихотью глупейшей

Казалась музыка ему.

Сидел он праздный и нахальный,

Следил, как пиво пьют в углу.

Стал непонятен голос моря,

Вся жизнь казалась ни к чему.

Он вспоминал - все было ясно,

И длинный, длинный коридор,

Там в глубине сад сладкогласный.

У ног подруг Психеи ясной

Стоит людей тревожный хор.

Как отдаленное виденье

Буфетчик, потом обливаясь,

Бокалы пеной наполнял,

Украдкой дымом наслаждаясь,

Передник перед ним сновал.




Прекрасен мир не в прозе полудикой,

Где вместо музыки раздался хохот дикий.

От юности предшествует двойник,

Что выше нас и, как звезда, велик.


Но есть двойник другой, его враждебна сила,

Не впереди душа его носилась.

Плетется он за нами по пятам,

Средь бела дня подводит к зеркалам

И речь ведет за нас с усмешкою веселой

И, за руку беря, ведет дорогой голой.




Золотые глаза,

Точно множество тусклых зеркал,

Подымает прекрасная птица.

Сквозь туманы и свисты дождя

Голубые несутся просторы.


Появились под темным дождем

Два крыла быстролетной певицы,

И томимый голос зажег

Бесконечно утлые лица.


И запели пленительно вдруг

В обветшалых телах, точно в клетках

Соловьи об убитой любви

И о встречах, губительно редких.




На набережной рассвет

Сиреневый и неясный.

Плешивые дети сидят

На великолепной вершине.

Быть может, то отблеск окон

Им плечи и грудь освещает,

Но бледен, как лист, небосклон

И музыка не играет.




Почувствовал он боль в поток людей глядя,

Заметил женщину с лицом карикатурным,

Как прошлое уже в ней узнавал

Неясность чувств и плеч скульптурность,


И острый взгляд и кожи блеск сухой.

Он простоял, но не окликнул.

Он чувствовал опять акаций цвет густой

И блеск дождя и воробьев чириканье.


И оживленье чувств, как крепкое вино,

В нем вызвало почти головокруженье,

Вновь целовал он горький нежный рот

И сердце, полное волненья.


Но для другого, может быть, еще

Она цветет, она еще сияет,

И, может быть, тот золотым плечом

Тень от плеча в истоме называет.




«Как жаль, - подумалось ему,

«Осенний ветер... ночи голубые

«Я разлюбил свою весну.

«Перед судилищем поэтов

«Под снежной вьюгой я стоял,

«И каждый был разнообразен,

«И я был как живой металл,

«Способен был соединиться

«И золото, вобрав меня,

«Готово было распуститься

«Цветком прекрасным,

«Пришла бы нежная пора

«И с ней бы солнце появилось,

«И из цветка бы, как роса,

«Мое дыханье удалилось».




Норд-ост гнул пальмы, мушмулу, маслины

И веллингтонию, как деву, колебал.

Ступеньки лестниц, словно пелерины,

К плечам пришиты были скал.


По берегу подземному блуждая,

Я встретил соловья, он подражал

И статую из солнечного края

Он голосом своим напоминал.


Я вышел на балкон подземного жилища,

Шел редкий снег и плавала луна,

И ветер бил студеным кнутовищем,

Цветы и травы истязал.


Я понял, что попал в Элизиум кристальный,

Где нет печали, нет любви,

Где отраженьем ледяным и дальним

Качаются беззвучно соловьи.




антология серебрянного века


1899 – 1927




Войти тихонько в Божий терем

и, на минуту став нездешним,

позвать светло и просто: Боже!

Но мы ведь, мудрые, не верим

святому чуду. К тайнам вешним

прильнуть, осенние, не можем.

Дурман заученного смеха

И отрицанья бред багровый

Над нами властвовали строго.

В нас никогда не пело эхо

Господних труб. Слепые совы

В нас рано выклевали Бога.

И вот он, час возмездья черный,

За жизнь без подвига, без дрожи,

За верность гиблому безверью

Перед иконой чудотворной,

За то, что долго терем Божий

Стоял с оплеванною дверью.



У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ

И. Бунину

По дюнам бродит день сутулый,
Ныряя в золото песка.
Едва шуршат морские гулы,
Едва звенит Сестра-река.

Граница. И чем ближе к устью,
К береговому янтарю,
Тем с большей нежностью и грустью
России «здравствуй» говорю.

Там, за рекой, всё те же дюны,
Такой же бор к волнам сбежал,
Все те же древние Перуны
Выходят, мнится, из-за скал.

Но жизнь иная в травах бьётся
И тишина ещё слышней,
И на кронштадтский купол льётся
Огромный дождь иных лучей.

Черкнув крылом по глади водной,
В Россию чайка уплыла -
И я крещу рукой безродной
Пропавший след её крыла.




Законы тьмы неумолимы.

Непререкаем хор судеб.

Все та же гарь, все те же дымы,

Все тот же выплаканный хлеб.


Мне недруг стал единоверцем:

Мы все, кто мог и кто не мог,

Маячим выветренные сердцем

На перекрестках всех дорог.


Рука протянутая молит

О капле солнца. Но сосуд

Небесной милостыни пролит.

Но близок нелукавый суд.


Рука дающего скудеет:

Полмира по миру пошло...

И снова гарь, и вновь тускнеет

Когда-то светлое чело.


Сегодня лед дорожный ломок,

Назавтра злая встанет пыль,

Но так же жгуч ремень котомок

И тяжек нищенский костыль,


А были буйные услады

И гордой молодости лёт...

Подайте жизни, Христа ради,

Рыдающему у ворот!



КОРНИЛОВУ


Не будь тебя, прочли бы внуки

В истории: когда зажег

Над Русью бунт костры из муки,

Народ, как раб, на плаху лег.


И только ты, бездомный воин,

Причастник русского стыда,

Был мертвой родины достоин

В те недостойные года.


И только ты, подняв на битву

Изнемогавших, претворил

Упрек истории - в молитву

У героических могил.


Вот почему с такой любовью

С благословением таким

Клоню я голову сыновью

Перед бессмертием твоим.




...Липы да клевер. Упала с кургана
Капля горячего олова.
Мальчик вздохнул, покачнулся и странно
Тронул ладонями голову.
Словно искал эту пулю шальную.
Вздрогнул весь. Стремя зазвякало.
В клевер упал. И на грудь неживую
Липа росою заплакала.




Ты не думай, все запишется.

Не простится. Ты не жди.

Все неслышное услышится.

Пряча тайное, колышется

Сердце-ладонка в груди.


Умирают дни, и кажется:

Прожитой не встанет прах.

Но Христу вся жизнь расскажется,

Сердце-ладонка развяжется

На святых Его весах.


Жизни наши будут взвешены.

Кто-то с чаши золотой

Будет брошен в пламень бешеный.

Ты ль, хмельная? Я ль, повешенный

Над Россией и тобой?




Кто украл мою молодость, даже

Не оставил следа у дверей?

Я рассказывал Богу о краже,

Я рассказывал людям о ней.


Я на паперти бился о камни.

Правды скоро не выскажет Бог.

А людская неправда дала мне

Перекопский полон да острог.


И хожу я по черному свету,

Никогда не бывав молодым,

Небывалую молодость эту

По следам догоняя чужим.


Увели ее ночью из дому

На семнадцатом детском году.

И по-вашему стал, по-седому,

Глупый мальчик метаться в бреду.


Были слухи – в остроге сгорела,

Говорили – пошла по рукам…

Всю грядущую жизнь до предела

За года молодые отдам!


Но безмолвен ваш мир отсиявший.

Кто ответит? В острожном краю

Скажет выжженной степью укравший

Неневестную юность мою.




Помните? Хаты да пашни.
Луг, да цветы, да река.
В небе, как белые башни,
Долго стоят облака.
Утро. Пушистое сено
Медом полно. У воды
Мельница кашляет пеной,
Пылью жемчужной руды.

Помните? Вынырнул вечер,
Неповторимый такой.
Птиц многошумное вече,
Споря, ушло на покой.
Тени ползут как улитки
В старом саду. В темноте
Липы шуршат. У калитки
Странник поёт о Христе.

Помните? Ночью колёса
Ласково как-то бегут.
Месяц прищурился косо
На полувысохший пруд.
Мышь пролетела ночная.
Выплыл из темени мост,
С неба посыпалась стая
Кем-то встревоженных звёзд.




Вот зачем в эту полную тайны

Новогоднюю ночь, я чужой

И далекий для вас, и случайный,

Говорю Вам: крепитесь! Домой

Мы пойдем! Мы придем и увидим

Белый день. Мы полюбим, простим

Все, что горестно мы ненавидим,

Все, что в мертвой улыбке храним.

Вот зачем, задыхаясь в оградах

Непушистых, нерусских снегов,

Я сегодня в трехцветных лампадах

Зажигаю грядущую новь.

Вот зачем я не верю, а знаю,

Что не надо ни слез, ни забот.

Что нас к нежно любимому Краю

Новый год по цветам поведет!




антология серебрянного века


1899 – 1968



БАНИ

Мраморные темные бани,
Похожие на мечети
С иллюминаторами в куполах.
Здесь глухо звучит голос,
Здесь гулко стукают по полу
Разбухшие от плюха и пара
Буковые бабуччи,
Тут звук отгудит не сразу,
Но вкусно так и уютно…
И в теплом пару - вечером,
Когда зажгут свечи,
Залоснятся мутным золотом
Калены в татарском солнце
Сверху широкие, снизу узкие
Варварские тела.



ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ?

В раннем детстве,
Когда я укладывал куклу спать
И накрывал ее одеяльцем,
Мне самому становилось тепло…
Не понимал я тогда,
Что это и есть любовь.



БАР-КОХБА


1


И был он тяжк. И мощью выбухал,
Как сосунец Левиафана-рыбы.
В нем мудрые урчали требуха,

В нем мышцы переслаивались дыбой,
И мохногривых плеч глухие глыбы
Лоснились, как демьянова уха.

Он обитал средь скал и между древ.
Он наблюдал орлицы тяжкий вымах.
И лик его курился в рыжих дымах
Бараньего руновища кудрей.

Но на челе, как волны, скорбь. И он
Ярится ядом, точно скорпион,
И ждет и ждет. И вся окрестность стынет:
Ему покорны демоны пустыни.


2


Ему покорны демоны пустыни,
Он Асмодея повергал во прах,
И львы в ущельях, пардусы в горах
На зов его приходят без гордыни.

Но орган речи, точно горечь хины,
Но ложе – оперение полыни,
Но память вся в литаврах и громах
Под кондоров благословящий мах.

Он ждет, считая символы на елях.
Он долго ждет, обетованный мелех,
С остроугольной стрельчатостью лба
Пускай фанатика, но не раба.

А там внизу стенанье и унынье.
Но гнут народ его перед латынью.


3


Но гнут его народ перед латынью,
Прижал пятой железнобронный Рим.
Осыпавшийся Иерусалим
Декретали?ей кесаря отныне

Языческой отдаст Капитолине
Свой древний храм, и жертвенный свой дым
И огнь, тлеющий в сосудах тайных скрыни...
Чего же выжидает Элойгим?

Пророков опроказили темницы;
Уже царевичи средь яств и лалл
За кесаря подъемлют свой фиал;

Тетрархи суд вершат приятнолицый,
А их колено под бичом томится,
Надев ярем господственных орал.


4


Надев ярмо господственных орал,
Ушел в рабы Бар-Кохба за сестерций.
И полон желчи кубок его сердца,
И в горле шар катался. Не пора ль?

Жевали мельницы, везли стога,
Гончарни брызгали горячей дверцей,
И всюду Рим в эпикурейской взверти
Бичом гиппопотамовым стегал.

Но вынес всё. Дремучий и хоробрый.
Покорно принял выстеги на ребра,
Дабы с народом мучилась душа.

И вот однажды в радости звериной,
Хлебнув заразный воздух мятежа,
Он заревел народу из твердыни.


5


И он воззвал к народу из твердыни
И так сказал народу, говоря:
«Йгуди! Бдите: чермняя заря
Вещает битвы в хлябях и долине.

Неопалимой смоквой возгоря
(Бо правден сый – не оскверню святыни),
Аз поведу на сонмы свиньих сал,

Да персть могильную сложить на гойев.
Слетайтеся ж, орлы летучих воев,
Шма Исроэль! Последний час настал.

Да сбудется реченное толико,
Глаголющее, яко изо скал
Изыдет вождь, иже спасет языки.
Буди же пенье в перьях опахал.


6


Буди же пенье в перьях опахал!
Глаголю аз: да ниспадет завеса!
Внемлите мне: не бог, не вождь, не кесарь
Спасут вас, иже пас, иже пахал.

Сей огнь мятежей и революций,
Имеющие уши – в вашей руце!»

И час настал. И в оный час деревни,
И в оный час муж, дед его и мал
Его, и брат его, и внук, и дева,
Мечи точа, вострили о деревья

Для римлян и для тех, кто за портал
И родину и хижину предал,
Кто, оробев, упрятал шкуру сына.
Останови дыхание хамсина!..


7


Останови дыхание хамсина!
Оно зловонно, тяжко и черно,
Как облако в болотный вечер, – но
Непереоборима его сила.

Над черной синагогой, подле ила,
Она сгрудила дымное руно
И в дыме образ Каина носила,
Которого глупцы звали луной.

Тогда-то к ней Бар-Кохба прискакал
В рудой броне, в шеломе конских перьев,
И глянул, и – обсидианный херрев

Исторг из гнезд, оправленных в коралл,
И кликнул им: «Гей-дод! На изуверов!» –
И римский гнет испепеленный пал.


8


И римский гнет испепеленный пал.
Но сто недель над пухом и над грабью
Угрюмый Каин, месяца оскал,
Глазницами пустел из-за песка.

Среди разгрома одноглазый рабби
Пугалищем врывался в самый вар,
Завинченный в червонный самовар,
Залитый в шпоры и хвостатый грабень;

И в пах уставив тупоту копья,
С раздыба взнизывал тела и лица,
Пока в железе мясо не вздымится,
И был тогда Бар-Кохба бойней пьян.

Кипел, кипел перепоенный кратер.
Тогда воззрел священный император.


9


Тогда воззрел священный император
На смерч, коптящий блеск его корон,
И речь конскрипта потрясла театр:

«Романи, ове! Нам грозит Сион.
Конями видел мчать их под Юлатой...
Довольно ж контрадикции дебат и.

Припомним: маккабийцы, Гедеон,
Гиркан, Яннай, Аристобул, Горьон
И прочих торсы историйных статуй.
Их наш под взять железный должно статус».

И цезарь Элий-Публий-Адриан,
Сатисфакци?ей удовлетворенный,
Махнул рукой: «Пошлите легионы
На Иудеи бесноватый стан».


10


На Иудеи бесноватый стан,
Грузящиеся в Остии на рейде,
Шли римляне, лоснящиеся медью,
Этруски, галлы, полчища алан,

Карийцы, норики, бойцы из Седи,
И кимвры в шкурах барсов и медведей,
И толпы басков, скифов и корфян,
И горсти майоликовых парфян.

И претор Юлий, прозванный «Север»,
Главнокомандующий этих полчищ,
Глядел на варваров, на морды волчьи,

На боевые турмы, на резерв
И молвил: «Нас – таланты, их – караты».
И зазвенели глянцевые латы.


11


И зазвенели глянцевые латы,
Иша залить планету в алый шар.
(А в Иудее, в крепости Вефар,
Жила в лачуге девушка когда-то –
Люцилия. Язык кислей граната,
Из мяса неба персей полушар.

К ней знаменитый прилетел богáтырь,
И ворковал его орлиный карр,
Освободив от шлемоузда сжатый
Отек на щеках, вздуто-лиловатый.

Возлюбленная, как сосна, легка.
Возлюбленный – как барс ей и как брат ей.)

А орды шли, как саранча в пожар.
Их тьмы и тьмы. С востока до заката.


12


Их тьмы и тьмы. С востока до заката
Светильники шеломов и обоз.
Но катапульты зачинают бой
Зажженной паклей и смоленой ватой.

В занозах стрел, словно кусты, пехота
В щитах сползала бронзовым жуком.
Ее ошпорил плавающий гром
Верблюжьей кавалерии. В ворота!

Слоны, ферзи и пешки всех команд.
Железо пело в их пиррихьем танце,
Растрепливаясь искрами о панцирь.

Когда же стрелы с перьями в багрянце
Влетели в амбразуры и дома –
Над крепостью побагровел туман.


13


Над крепостью побагровел туман.
Смятенье, крик: «Где рабби? Где Бар-Кохба?
Единый он нанес разящий грох бы!»

А вождь играл с подругой, без ума
В объятьях обольстительного счастья,
Как рыжий лев среди бугров и чащи.

И вдруг копьем пальнуло в ухо «рабби»...
Хватился, разодрал пузырь окна:
Неслося – галлы, кельты и арабы
И ржание заветного коня.

В единый миг – броню на рамена,
Но женщина не отдает ремня.
Он оглянулся: губы и агаты...
И он погиб, огромный и косматый.


14


И он погиб, огромный и косматый.
Пронзенный тьмой пернатого ножа,
Но в судорогах смертного охвата
Ладонью грудь подруги обнажал.

А к вечеру квадрига в римском флаге
Люцилию умчала в шумный лагерь
К палатке, где под шелком купола,

И претор Юлий в тоге над кольчугой
Среди солдат приветствовал супругу
За идеально выполненный план.

Матрона вышла ко всему глуха...
Любовник снился, мускус аромата
И красный мех его груди лохматой –
И был он тяжк и мощью выбухал.


15


И был он тяжк и мощью выбухал,
Ему покорны демоны пустыни,
Но гнут его народ перед латынью,
Надев ярем господственных орал.

И он воззвал к народу из твердыни:
«Буди же пенье в перьях опахал,
Останови дыхание хамсина!»
И римский гнет испепеленный пал.

Тогда воззрел священный император
На Иудеи бесноватый стан,
И зазвенели глянцевые латы,

Их тьмы и тьмы. С востока до заката.
Над крепостью побагровел туман,
И он погиб, огромный и косматый.




Бальзак воспел тридцатилетнюю,
А я бы женщину под сорок:
Она блестит красою летнею,
Но взгляд уже осенне-зорок

Не опереточная женщина,
Пленяющая всех саврасых,
Здесь очаровывает женщина,
Перед которой мир без масок;

В ней; правда, много разной разности,
А ум бесстыдно гол, как сабля,
И тайный запашок опасности
В ней тонко чует волчья капля;

У ней в кулечках вся оконница,
Давно она уже не плачет...
Но если за тобою гонятся,
Она тебя в постели спрячет.




антология серебрянного века


1900 – 1969



СМЕРТЬ

И человек пустился в тишину.
Однажды днем стол и кровать отчалили.
Он ухватился взглядом за жену,
Но вся жена разбрызгалась. В отчаяньи
Он выбросил последние слова,
Сухой балласт – «картофель…книги… летом…»
Они всплеснули, тонкий день сломав.
И человек кончается на этом.
Остались окна (женщина не в счет);
Остались двери; на Кавказе камни;
В России воздух; в Африке еще
Трава; в России веет лозняками.
Осталась четверть августа: она,
Как четверть месяца, - почти луна
По форме воздуха, по звуку ласки,
По контурам сиянья, по-кавказски.
И человек шутя переносил
Посмертные болезни кожи, имени
Жены. В земле, веселый, полный сил,
Залег и мяк – хоть на суглинок выменяй!
Однажды имя вышло по делам
Из уст жены; сад был разбавлен светом
И небом; веял; выли пуделя –
И все. И смерть кончается на этом.
Остались флейты (женщина не в счет);
Остались дудки, опусы Корана,
И ветер пел, что ночи подождет,
Что только ночь тяжелая желанна!
Осталась четверть августа: она,
Как четверть тона, - данная струна
По мягкости дыханья, поневоле,
По запаху прохладной канифоли.




Улицы московские горды,
Но порой по вечерам пустынны:
В них видать памирские гряды
И Тяньшаня горные теснины.
Хмурые твердыни; вдоль дорог
Грозные красоты без кокетства,
Желтый свет и темный ветерок —
Индии внезапное соседство.




Нереально спокойно и тихо,
Даже сердце стучит, смущаясь.
Мысли, словно пугливые птицы,
Улетели, не попрощались.

Еле дышит скользкое время,
Вальс осенний зрачки танцуют.
Слёзы высохли в чутких зеницах
И глаза ничем не рискуют.

Я совсем потеряла память,
Ничего о тебе не помню.
Без особых примет, случайный,
Но пропитан моею болью.

Кто-то знает твои морщинки
И привычки трепетно любит.
А меня ничего не греет,
И меня ничего не остудит.

Безмятежно живу, без ново,
Словно не был в сердце горячем.
Твоё имя, - забытое слово.
Твоя внешность - ответ незрячим…




В тени чинары тыква подросла,
Плетей раскинула на воле без числа,
Чинару оплела и через двадцать дней
Сама, представь себе, возвысилась над ней.
«Который день тебе? И старше кто из нас?» –
Стал овощ дерево испытывать тотчас.
Чинара скромно молвила в ответ:

«Мне – двести... но не дней, а лет!»
Смех тыкву разобрал: «Хоть мне двадцатый день,
Я – выше!.. А тебе расти, как видно, лень?..»
«О тыква! – дерево ответило. – С тобой
Сегодня рано мне тягаться, но постой,
Вот ветер осени нагонит холода, –
Кто низок, кто высок – узнаем мы тогда!»




О, беспокойство снова и снова!
Дерзкая шутка мира земного!
Где твоя жалость, ветреный идол?
Кто ты - не может выразить слово.
Камень не мог бы вытерпеть столько!
Нет, не знавал я в жизни такого…
Боль причиняешь, вновь покидаешь,
К выходкам резвым вечно готова!
Если умру я в горькой разлуке,
Ты и не вспомнишь смеха былого…
Слез моих жемчуг топчешь ногами:
'Что ж, - отвечаешь, - в этом дурного?'
О, не печалься из-за Камоля:
Быть одиноким вовсе не ново!




антология серебрянного века


1900 – 1970



КОЛЫБЕЛЬНАЯ


Видишь, cлон заснул у стула,
Танк забился под кровать,
Мама штепсель повернула,
Ты спокойно можешь спать.
За тебя не спят другие
Дяди взрослые, большие.
За тебя сейчас не спит
Бородатый дядя Шмидт.
Он сидит за самоваром —
Двадцать восемь чашек в ряд,
И за чашками герои
о геройстве говорят.
Льется мерная беседа
лучших сталинских сынов,
И сияют в самоваре
двадцать восемь орденов.
«Тайн, товарищи, в природе
Не должно, конечно, быть.
Если тайны есть в природе,
Значит, нужно их открыть».
Это Шмидт, напившись чаю,
Говорит героям.
И герои отвечают:
«Хорошо, откроем».
Перед тем как открывать,
Чтоб набраться силы,
Все ложатся на кровать,
Как вот ты, мой милый.
Спят герои, с ними Шмидт
На медвежьей шкуре спит.
В миллионах разных спален
Спят все люди на земле...
Лишь один товарищ Сталин
Никогда не спит в Кремле.




антология серебрянного века


1902 – 1974



ПРУД

Плоская спина отполированного пруда.
Под цирковым куполом неба солнечные лучи-акробаты.
Солнце полощет в воде свои рыжие волосы.
Пруд наряден, как на картине Клода Моне.
На берегу собрались деревья в черных фраках.
Нижние ветки опустили в воду свои павлиние хвосты -
кажется, деревья вытянули ноги, собираясь
вальсировать по паркету пруда.
В животе пруда разыгрались рыбки.
По небесному озеру плывут белые лебеди облаков.
Облака в открытом море распустили белые паруса.




антология серебрянного века


1903 – 1987




По горной тропе
От зари до заката,
Счастливые, шли
И спустились к ночлегу…
К смерти вот так бы дойти.



ПО УЛИЦАМ

За четыpехэтажным домом
В дыму почти погас закат...
По пеpеулкам незнакомым
Бpожу я, каждой встpече pад.
Ловлю обpывки чуждой pечи
В потоке шумных голосов,
Как мимолетны эти встpечи,
И как понятно все без слов.
Поpой из-под чадpы лиловой
Лукавый улыбнется взгляд,
И снова спpячется, и снова
Глаза насмешливо манят.
Над плоскокpышими домами
Дpугих домов висят кубы...
За быстpыми гpузовиками
Медлительно скpипят аpбы.
А сбоку, ближе к тpотуаpам,
Сpеди вечеpней полумглы,
Не pазбеpешь, с каким товаpом
Бpедут понуpые ослы.



УТРОМ


Только солнце гоpсти искp
Бpосит в заспанные стекла,
Хоpошо вскочить с постели
И бежать на пpистань в поpт.
Затихающие волны
К лодкам ластятся лениво,
И на ясном гоpизонте
Розовеют паpуса.
В синем небе с минаpета
Закpичит мулла пpотяжно
И спугнет с Девичьей башни
Стаю сизых голубей...




антология серебрянного века


1903 – 1958



ИСКУССТВО

Дерево растет, напоминая
Естественную деревянную колонну.
От нее расходятся члены,
Одетые в круглые листья.
Собранье таких деревьев
Образует лес, дубраву.
Но определенье леса неточно,
Если указать на одно формальное строенье.
 
Толстое тело коровы,
Поставленное на четыре окончанья,
Увенчанное храмовидной головою
И двумя рогами /словно луна в первой четверти/ ,
Тоже будет непонятно,
Также будет непостижимо,
Если забудем о его значенье
На карте живущих всего мира.
 
Дом, деревянная постройка,
Составленная как кладбище деревьев,
Сложенная как шалаш из трупов,
Словно беседка из мертвецов, -
Кому он из смертных понятен,
Кому из живущих доступен,
Если забудем человека,
Кто строил его и рубил?
 
Человек, владыка планеты,
Государь деревянного леса,
Император коровьего мяса,
Саваоф двухэтажного дома, -
Он и планетою правит,
Он и леса вырубает,
Он и корову зарежет,
А вымолвить слова не может.
 
Но я, однообразный человек,
Взял в рот длинную сияющую дудку,
Дул, и, подчиненные дыханию,
Слова вылетали в мир, становясь предметами.
Корова мне кашу варила,
Дерево сказку читало,
А мертвые домики мира
Прыгали, словно живые.



ВЕЧЕРНИЙ БАР


В глуши бутылочного рая,

Где пальмы высохли давно,

Под электричеством играя,

В бокале плавало окно.

Оно, как золото, блестело,

Потом садилось, тяжелело,

Над ним пивной дымок вился...

Но это рассказать нельзя.

Звеня серебряной цепочкой,

Спадает с лестницы народ,

Трещит картонною сорочкой,

С бутылкой водит хоровод.

Сирена бледная за стойкой

Гостей попотчует настойкой,

Скосит глаза, уйдет, придет,

Потом с гитарой на отлет

Она поет, поет о милом,

Как милого она любила,

Как, ласков к телу и жесток,

Впивался шелковый шнурок,

Как по стаканам висла виски,

Как, из разбитого виска

Измученную грудь обрызгав,

Он вдруг упал. Была тоска,

И все, о чем она ни пела,

Легло в бокал белее мела.

Мужчины тоже все кричали,

Они качались по столам,

По потолкам они качали

Бедлам с цветами пополам.

Один рыдает, толстопузик,

Другой кричит: «Я - Иисусик,

Молитесь мне, я на кресте,

В ладонях гвозди и везде!»

К нему сирена подходила,

И вот, тарелки оседлав,

Бокалов бешеный конклав

Зажегся, как паникадило.

Глаза упали, точно гири,

Бокал разбили, вышла ночь,

И жирные автомобили,

Схватив под мышки Пикадилли,

Легко откатывали прочь.

А за окном в глуши времен

Блистал на мачте лампион.

Там Невский в блеске и тоске,

В ночи переменивший краски,

От сказки был на волоске,

Ветрами вея без опаски.

И как бы яростью объятый,

Через туман, тоску, бензин,

Над башней рвался шар крылатый

И имя «Зингер» возносил.



САМОВАР


Самовар, владыка брюха,

Драгоценный комнат поп!

В твоей грудке вижу ухо,

В твоей ножке вижу лоб.

Император белых чашек,

Чайников архимандрит,

Твой глубокий ропот тяжек

Тем, кто миру зло дарит.

Я же - дева неповинна,

Как нетронутый цветок.

Льется в чашку длинный-длинный,

Тонкий, стройный кипяток.

И вся комнатка-малютка

Расцветает вдалеке,

Словно цветик-незабудка

На высоком стебельке.



В ЖИЛИЩАХ НАШИХ


В жилищах наших

Мы тут живем умно и некрасиво.

Справляя жизнь, рождаясь от людей,

Мы забываем о деревьях.

Они поистине металла тяжелей

В зеленом блеске сомкнутых кудрей.

Иные, кроны поднимая к небесам,

Как бы в короны спрятали глаза,

И детских рук изломанная прелесть,

Одетая в кисейные листы,

Еще плодов удобных не наелась

И держит звонкие плоды.

Так сквозь века, селенья и сады

Мерцают нам удобные плоды.

Нам непонятна эта красота -

Деревьев влажное дыханье.

Вон дровосеки, позабыв топор,

Стоят и смотрят, тихи, молчаливы.

Кто знает, что подумали они,

Что вспомнили и что открыли,

Зачем, прижав к холодному стволу

Свое лицо, неудержимо плачут?

Вот мы нашли поляну молодую,

Мы встали в разные углы,

Мы стали тоньше. Головы растут,

И небо приближается навстречу.

Затвердевают мягкие тела,

Блаженно древенеют вены,

И ног проросших больше не поднять,

Не опустить раскинутые руки.

Глаза закрылись, времена отпали,

И солнце ласково коснулось головы.

В ногах проходят влажные валы.

Уж влага поднимается, струится

И омывает лиственные лица:

Земля ласкает детище свое.

А вдалеке над городом дымится

Густое фонарей копье.

Был город осликом, четырехстенным домом.

На двух колесах из камней

Он ехал в горизонте плотном,

Сухие трубы накреня.

Был светлый день. Пустые облака,

Как пузыри морщинистые, вылетали.

Шел ветер, огибая лес.

И мы стояли, тонкие деревья,

В бесцветной пустоте небес.



ПРОГУЛКА


У животных нет названья.

Кто им зваться повелел?

Равномерное страданье -

Их невидимый удел.

Бык, беседуя с природой,

Удаляется в луга.

Над прекрасными глазами

Светят белые рога.

Речка девочкой невзрачной

Притаилась между трав,

То смеется, то рыдает,

Ноги в землю закопав.

Что же плачет? Что тоскует?

Отчего она больна?

Вся природа улыбнулась,

Как высокая тюрьма.

Каждый маленький цветочек

Машет маленькой рукой.

Бык седые слезы точит,

Ходит пышный, чуть живой.

А на воздухе пустынном

Птица легкая кружится,

Ради песенки старинной

Нежным горлышком трудится.

Перед ней сияют воды,

Лес качается, велик,

И смеется вся природа,

Умирая каждый миг.



ПТИЦЫ


Колыхаясь еле-еле

Всем ветрам наперерез,

Птицы легкие висели,

Как лампады средь небес.

Их глаза, как телескопики,

Смотрели прямо вниз.

Люди ползали, как клопики,

Источники вились.

Мышь бежала возле пашен,

Птица падала на мышь.

Трупик, вмиг обезображен,

Убираем был в камыш.

В камышах сидела птица,

Мышку пальцами рвала,

Изо рта ее водица

Струйкой на землю текла.

И сдвигая телескопики

Своих потухших глаз,

Птица думала. На холмике

Катился тарантас.

Тарантас бежал по полю,

В тарантасе я сидел

И своих несчастий долю

Тоже на сердце имел.




Звезды, розы и квадраты,

Стрелы северных сияний,

Тонки, круглы, полосаты,

Осеняли наши зданья.

Осеняли наши домы

Жезлы, кубки и колеса.

В чердаках визжали кошки,

Грохотали телескопы.

Но машина круглым глазом

В небе бегала напрасно:

Все квадраты улетали,

Исчезали жезлы, кубки.

Только маленькая птичка

Между солнцем и луною

В дырке облака сидела,

Во все горло песню пела:

«Вы не вейтесь, звезды, розы,

Улетайте, жезлы, кубки, -

Между солнцем и луною

Бродит утро за горами!»



ЗМЕИ


Лес качается, прохладен,

Тут же разные цветы,

И тела блестящих гадин

Меж камнями завиты.

Солнце жаркое, простое,

Льет на них свое тепло.

Меж камней тела устроя,

Змеи гладки, как стекло.

Прошумит ли сверху птица

Или жук провоет смело,

Змеи спят, запрятав лица

В складках жареного тела.

И загадочны и бедны,

Спят они, открывши рот,

А вверху едва заметно

Время в воздухе плывет.

Год проходит, два проходит,

Три проходит. Наконец

Человек тела находит -

Сна тяжелый образец.

Для чего они? Откуда?

Оправдать ли их умом?

Но прекрасных тварей груда

Спит, разбросана кругом.

И уйдет мудрец, задумчив,

И живет, как нелюдим,

И природа, вмиг наскучив,

Как тюрьма стоит над ним.



ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ


Где древней музыки фигуры,

Где с мертвым бой клавиатуры,

Где битва нот с безмолвием пространства -

Там не ищи, поэт, душе своей убранства.

Соединив безумие с умом,

Среди пустынных смыслов мы построим дом -

Училище миров, неведомых доселе.

Поэзия есть мысль, устроенная в теле.

Она течет, незримая, в воде -

Мы воду воспоем усердными трудами.

Она горит в полуночной звезде -

Звезда, как полымя, бушует перед нами.

Тревожный сон коров и беглый разум птиц

Пусть смотрят из твоих диковинных страниц.

Деревья пусть поют и страшным разговором

Пугает бык людей, тот самый бык, в котором

Заключено безмолвие миров,

Соединенных с нами крепкой связью.


Побит камнями и закидан грязью,

Будь терпелив. И помни каждый миг:

Коль музыки коснешься чутким ухом,

Разрушится твой дом и, ревностный к наукам.

Над нами посмеется ученик.




антология серебрянного века


1903 – 1941




Я обошел весь лес,
Я обыскал полянки,
Любимые тобой и солнцем…
И, представь себе, я не встретил
Там ни тебя, ни солнца…
Я решил, что солнце зашло за тучу,
А ты, вероятно, дома,
Лежишь себе и читаешь
Или ждешь меня за столом…
 
Дул ветер неторопливо,
Шумели вершины сосен,
Бежала пыль по дороге,
И плыли медленно облака…
 
Дома открыты окна,
Дверь на замке беззубом,
В комнате беспорядок
И тусклая тишина.
На столе сердитые книги,
Молчаливые, как покойник,
Листочки бумаги, спички,
Недокуренная папироса
В пепельнице лежит;
В кувшине букет засохший,
В углу обожженная палка,
Похожая на собаку,
И ходит из угла в угол
Сосредоточенная печаль…




антология серебрянного века


1903 – 1984



РАЗРУШЕНИЕ ТИШИНЫ


Это было
Неожиданное пробуждение
В неестественной тишине.
Ничего.
Только капли.
Капли.
Тревожно и звонко,
неровно и звонко
Где-то падали капли,
И звон их казался тиканьем
Сошедших с ума часов,
 
Словно время
Потеряло привычную меру.
Словно время,
сокращая секунды,
удлинняя секунды,
пропуская секунды,
Разучилось вести им счет.
 
И казалось, что сердце,
Послушное ритму
Этого времени,
Не успевает сжиматься,
Пропускает какие-то такты,
Забывает стучать.
 
Это было от слабости,
от усталости,
от потери крови.
Это было - как чувство
Смерти, ставшей над изголовьем.
И спасеньем от смерти
Прогремел первый выстрел,
Разрушивший
неестественную тишину.
Там,
где-то там -
за пределом доступного мне -
Началось наступление.




антология серебрянного века


1904 – 1970




Не смейте думать,
Что люблю, потому что
Смотрю вам в зрачки.
Зеркала нет. Я смотрю,
Чтоб поправить прическу…




Изнемогают
Хризантемы от аро-
мата скрытого…
Не так ли ты сердце от
Любви невысказанной?




Знай! Я – ствол дуба
Четырехсотлетнего.

Любя не сломить!




Черный нож в ладонь!
Кровь! Боль! Что смотришь? Страшно?

«Я» не ранено.




Ли! Знаешь? Месяц –
Янтарный кубок... Я хо-

чу пить из него!




Осень на землю
Листья – монеты золо-

тые бросает.
Но ей не купить на них
Моего счастья с тобой.




антология серебрянного века


1904 – 1941




Я не верю в количество звезд
я верю в одну звезду




Крадется хитрый сыр



ОДА ОТВРАЩЕНИЯ

все люди лягут
вяло на правый бок



ГРЕЦКАЯ ЭЛЕГИЯ

точные свечи сияли
С Онегиным
 
вообще же это был Урал



антология серебрянного века


1906 – 1941



ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЬ К ИМЕНЕМ МОИМ СУЩЕСТВУЮЩЕЙ

Дочь дочери дочерей дочери Пе
дото яблоко тобой откусив тю
сооблазняя Адама горы дото тобою
любимая дочь дочерей Пе.
мать мира и мир и дитя мира су
открой духа зерна глаз
открой берегов не обернутися головой тю
открой лиственнице со престолов упадших тень
открой Ангелами поющих птиц
открой воздыхания в воздухе рассеянных ветров
низзовущих тебя призывающих тебя
любящих тебя
и в жизни желтое находящих тю.
 
Баня лицов твоих
баня лицов твоих
дото памяти открыв окно огляни расположенное поодаль
сосчитай двигающееся и неспокойное
и отложи на пальцах неподвижные те
те неподвижные дото от движения жизнь приняв
к движению рвутся и все же в покое снут
или быстрые говорят: от движения жизнь
но в покое смерть.
 
Начало и Власть поместятся в плече твоем
Начало и Власть поместятся во лбу твоем
Начало и Власть поместятся в ступне твоей
но не взять тебе в руку огонь и стрелу
но не взять тебе в руку огонь и стрелу
дото лестницы головы твоей
дочь дочери дочерей дочери Пе.
 
О фы лилия глаз моих
фе чернильница щек моих
трр ухо волос моих
радости перо отражения свет вещей моих
ключ праха и гордости текущей лонь
молчанию прибежим люди страны моей
дото миг число высота и движения конь.
 
Об вольности воспоем сестра
об вольности воспоем сестра
дочь дочери дочерей дочери Пе
именинница имени своего
ветер ног своих и пчела груди своей
сила рук своих и дыханье мое
неудобозримая глубина души моей
свет поющий в городе моем
ноги радости и лес кладбища времен тихо стоящих
храбростью в мир пришедшая и жизни свидетельница
приснись мне.




Я знаю, почему дороги,
отрываясь от земли,
играют с птицами,
ветхие веточки ветра
качают корзиночки, сшитые дятлами.
Дятлы бегут по стволам,
держа в руках карандашики.
Вон из дупла вылетает бутылка
и направляет свой полет к озеру,
чтоб наполниться водой, -
то-то обрадуется дуб,
когда в его середину
вставят водяное сердце.
Я проходил мимо двух голубей.
Голуби стучали крыльями,
стараясь напугать лисицу,
которая острыми лапками
ела голубиных птенчиков.
Я поднял тетрадь, открыл ее
и прочитал семнадцать слов,
сочиненных мною накануне, -
моментально голуби улетели,
лисица сделалась маленьким спичечным коробком.
А мне было чрезвычайно весело.


СТРАШНАЯ СМЕРТЬ

Однажды один человек, чувствуя голод,
сидел за столом и ел котлеты,
А рядом стояла его супруга и все говорила
о том, что в котлетах мало свинины.
Однако он ел, и ел, и ел, и ел, и ел, покуда
не почувствовал где-то в желудке
смертельную тяжесть.
Тогда, отодвинув коварную пищу,
он задрожал и заплакал.
В кармане его золотые часы перестали тикать.
Волосы вдруг у него посветлали, взор прояснился,
Уши его упали на пол,
как осенью падают с тополя желтые
листья,
И он скоропостижно умер.




антология серебрянного века


1906 – 1943


ИЗ ПОЭМЫ «ЗАПИСИ О НЕВОЗМОЖНОМ»


I
 
До свиданья, говорю я, до свиданья несовершенное.
Печаль моя умножена на запах травы
И на цвет неба, освобожденного от облаков.
Ничто не посягает на мое равновесие.
Тишайшая из тишин охватывает меня.
Успокоение мое полноценно и неприступно.
 
Еще пресмыкающееся, величаемое составом,
Разминает затекшие члены безвольно.
Его позвоночник, свинченный из вагонов,
Еще охвачен ленивым оцепененьем.
Еще притяженье цепляется за колеса.
Еще бег их сновиденчески меланхоличен,
Еще ритм их разменен на бестолочь подголосков.
 
Еще пространство медлительно как влюбленный
За одну мимолетность перед признаньем.
 
Город отламывается от нас с неохотой необходимости.
Обманчиво пряничные домики будок
Тасуются в очередь мимо окон.
Притворное равнодушие окрашивает их стекла,
В бесшумные катастрофы играет в них отраженье…
Разноглазые семафоры поджары и педантичны.
 
Телеграф растягивает струны в пространство,
Пытаясь превратить музыку в бесконечность.
Птицы пробуют играть на нем, как на арфе,
Но не существует звуков там, где звуки существованье…
И носатые водокачки плачут над паровозами
Беззвучно, как плачут лошади и собаки.
О, кирпичные вдовы всего проходящего,
Прощайте! Плачьте, если так нужно -
Пар женских слез торопит нас в невозможное!
 
Быстрей, повторяю я, быстрей, существующее!
Теперь пыль безумствует под вагонами.
Ветер журчит над окошком, как речка.
Пространство летит, застывшее в слепок,
И, приближаясь, оттаивает в детали на полсекунды.
Шелковистая девочка держится за окошко:
- Вот! Вот! - хлопочет она - башни, гуси…
И фабричные трубы вытягивают шеи,
И утки засовывают головы в лужи
За тем, чтоб не слышать грохота паровоза.
Вот! Вот! - Беспокоится девочка - мама же, мама!
Но ничего уже нету из промелькнувшего.
Зеленым транспорантом скользят поля.
Вокруг невидимой точки кружится пейзаж.
Вечер выбегает из-за пригорка внезапно
И закат отмечает суриком шероховатости.
Силуэты деревьев тлеют с изнанки.
Мошкара подвешена в воздухе за ничто.
Розовой спермой дрожат ее сгустки,
Воздушным ключом пульсирует толчея,
Восходящие токи ее рассеяны там и тут
И от этого воздух кажется вскипяченным.
 
Лиловатые сумерки хлюпают по вагону.
Контролер проходит, вымазанный закатом.
- Куда вы едете? - обращается он, кивая.
Пенснэ его дрожит семянодолями
Только что вылезшего наружу подсолнуха.
- Гм, - отвечаю я, - я не посмотрел станции на билете.
- Вы плохо шутите, - замечает кондуктор
И уходит, облепленный вечером в изваяние.
 
Электричество прыскает сверху как прачка,
Чтоб лучше разгладить у мрака все складки.
Пассажиров кажется неожиданно меньше,
Лица их незнакомы, как после маски.
Сумерки уже поселили в них молчаливость.
 
Окна отражают друг друга взаимно.
Отражения их выражены дробью в периоде.
 
- Мама! - восклицает вдруг девочка: - Мама!
Этот дядя навечно беспомнящий,
Он забыл свою станцию на билете.
О, упрекаю я свое изобретенное безразличье,
Не слишком ли вы спокойны, маэстро?
Зачем все эти опыты с неизвестным?
Зачем? Что случилось, мой торопливый мастер?
Не было ли у вас огорчений в последнее время?
Может, вам надоело коллекционировать недоступности?
Может, вы устали оспаривать невозможное?
Не отчаялись ли вы завоевывать ваши надежды?
Не были ли вы влюблены, товарищ Зиновий!?
И куда вы спешите от вычисленных очевидностей?
- Нет! Тысячу раз нет! - возражаю я беспокойству.
- Не будем ссориться из-за права упреков.
Поставим наше сегодняшнее успокоенье
Между всем, что было и что еще будет.
Поставим, как соль у добрых хозяев
Ставят между стеклами для прозрачности.
А куда? Не все ли равно, не все ли решительно,
Если мы вступили в полосу освеженья.
Если страна, распахнутая,
Объятьем
Сочна, как стручок в половине июля.
Если каждая горошина в ней полноценна,
Если даже на ветру, на ощупь
Ты всегда выберешь самую лучшую.



ПО КРАСКАМ АВГУСТА

I
 
Август. Мой любимый и мной оставленный август.
Последний мыс лета, огибаемый солнцем.
Лиловые глыбы туч, загроможденные горизонты,
Они лежат телами чудовищных ископаемых.
Золотые корневища молний пробуравливают их мякоть.
И кажется, там, за их гранью, вырастают огненные деревья.
Август! Мною открытый и мною покинутый август!
Кузнечик, мучнистый от пыли, переползает дорогу.
И пыль, устилающая дорогу, мягка, мягка, как плющ.
И ослепительны белы плоскости цветов зонтичных -
Ладони земли опрокинуты к солнцу и небу.
Еще янтарно прозрачны гроздья рябин,
Но в их гранях все гуще запекаются отсветы солнца.
Все ниже склоняют подсолнухи медные шляпы.
Все чопорней георгины на клумбах стоят визави.
В последний раз отдаются воздушным теченьям левкои,
И, сбрасывая атласные юбки, раздеваются маки!
Август, поселяющий в каждое тело весомость, -
Уже не цветы, а плоды вздрагивают от прикосновения насекомых.
Чувства прошли через все травы, все лето,
Они отстоялись, как в чаше, и стали прозрачны.
И лишь порой где-то там, в глубине, запевает источник,
И чувственность подземным ударом срубает вдруг тело.
А вечерами все млеет. Травы изнемогают от меда.
Лесные поляны наполнены пчелиным гуденьем,
Бормотанием листьев, смутными снами деревьев,
Поляны. Зеленые, широко открытые лона…
И вдруг тело девушки, заломленное, опрокинутое назад,
В травы, в иван-да-марью, в мышиный горошек…
Горячка рук. Нарочитая грубость объятий.
Через все сновиденья природы проходят два тела.
И лишь позже, потом, просыпаются понемногу ресницы.
И вот осторожная мягкость уже затянувшейся ласки.
"Отныне ты знаешь и эти слепые широты.
И я тебя ласкаю, чтобы ты была в силах принять их".
Что снится деревьям? Восковым рябиновым гроздьям?
Облетающим макам, георгинам и тучам - что снится?!
Мы травы, мы шуршание, обморок листьев.
Мы ночная роса, мы клеверный шорох и мленье…
Август. Мною отысканный и мною брошенный август!





© КАРЕН ДЖАНГИРОВ, 2008